Annotation
«Когда умру, умчит ли в смертный сон Меня, Шоу, Честертона сей вагон? Всевышний, сделай так, чтоб мы могли Сквозь Вечность плыть все дальше от земли И бесконечный разговор вести…»
Рэй Брэдбери
Рэй Брэдбери
«Восточный экспресс» в Вечность для Р. Б., Г. К. Ч. и Дж. Б. Ш.
Когда умру, умчит ли в смертный сон
Меня, Шоу, Честертона сей вагон?
Всевышний, сделай так, чтоб мы могли
Сквозь Вечность плыть все дальше от земли
И бесконечный разговор вести,
Глаз не сомкнув, на долгом том пути:
«Ночной тур Честертона», «Шоу-Экспресс» —
Английский завтрак для умов и для сердец,
И мчимся мы сквозь паровозный дым,
Моим внимая снам полночным и дневным.
Вот Шоу с печеньем в банке жестяной:
«Бери, дитя, – кричит. – За мной, за мной!»
Он, словно Божий Глас, с небес возник.
За ним вошли Г. К. и проводник.
Марк Твен и Диккенс по путям бегут:
«Постойте! Дерните стоп-кран!», – орут.
«И так стоим! – Шоу хмыкнул. – По местам!»
Вслед Заповеди Божьей, данной нам,
Помериться умами мы спешим,
Лишь Шоу сидит меж нами, недвижим,
Чуть слышно он начать Игру велит —
Один лишь чих его нас всех расшевелит.
В меха одет, явился Эдгар По,
Холодный вихрь кружит вокруг него.
Его чело – как бледная луна,
Что гаснет ночью, днем встает от сна.
Сражен Чарльз Диккенс, Твен: «О боже мой!»
Г. К. и Шоу? Как смертною тоской
Ослеплены. Лишь я один средь них
Напев Эдгара слышу, прост и тих.
Влетает Уайльд: багряный барабан
Его таит коварство и обман.
Вот входит Мелвилл, Редьярд Киплинг с ним.
Тот белый, словно Кит, другой, как Ким,
В индиго. Вот лорд Рассел, хитрый гном —
Его цилиндр величиною с дом
Бросает вызов Шоу и Честертону,
А По сердито в глубине вагона
Умы и шляпы на свой лад кроит,
А Киплинг Уэллса за «Страну слепых» честит.
Но, чу! Здесь что ни слово, то алмаз!
Занудство? Нет! От этогоБог спас!
Их Музы точат слог об острый ум,
Пусть Шоу кричит, а гордый лорд угрюм,
И я, как мышь, в углу сижу молчком
Весь путь, держа язык свой под замком,
Я счастлив затеряться средь богов,
Что ночь пронзают силою умов.
Летят светила – мысли поезда,
Тот – «нова», этот – старая звезда
Галлея, что проносит свет идей
Сквозь тьму и мрак пред взорами людей.
Я крохи мудрости ловлю и ем их сам.
Икота Шоу? – Для меня бальзам!
Чем тише голос По, тем громче – их,
Бледно его чело и нем язык,
Но я смеюсь: пока они шумят,
Ловлю я Эдгара шутливый взгляд,
В нем – Черный Кот под трещиной стекла,
Душа – Колодец, Маятник – глава.
Пока все пьют, в его немых глазах
Ужасных Ашеров я прозреваю крах.
Пусть Шоу и Честертон пикируются зло.
«Амонтильядо? – предлагает По. —
Напялим Бочку на голову, и глухой
Безумцев окружим мы каменной стеной»…
А я смотрю из своего угла,
Как расправляют ангелы крыла,
Заоблачных вершин взметая пар,
Как горные козлы, и сладких чар
Что за музыка! Вслушайтесь в их спор!
Под стук колес гремит их разговор.
От самого вокзала слышен звон
Шестерки славной. Вдаль бежит вагон…
И я купаюсь в струях их бесед,
Вдруг Шоу отрежет: «Истины здесь нет!»
А Честертон горланит: «Я» да «я».
За чаем с пирогом не смолкнет болтовня.
Молчит лишь Эдгар – мнится ли ему,
Что будет мертвым найден он в снегу?
Уайльд на чужбине, беден и проклят,
Умрет, а Мелвилл-дома… критики ж всё спят.
Проклятье на их души! Отчего?
Ужели мудрецы не ведали того,
Что знаем мы? Кит – какова его длина?
По знаменит, но какова ему цена?
Глумишься ты, а Уайльд смеется над тобой…
Что ж критики? – вздыхаю я порой.
Они читают, только мыслят ли?
Я пью вино, иное пьют они
Из одного со мной истока. Что ж, друзья,
Каким секретом мудрости владею я?
От книг, что я читаю, им – тоска:
Зевнут и похоронят на века.
Но что зовет друзей из их гробов?
Ночь, голос, одинокий дом, любовь,
Дом, полный шороха страниц, где я
Выхватываю книги из огня?
Эдгар, живи; и Уайльд, и Дориан,
