XIV

Вечером Винкель покинул дом фрау Клайнердинг и вышел на улицу. Через город проходили русские войска. Лил дождь, но было совсем тепло и пахло весной. Винкель шел медленно, хоронясь в тени домов.

Вскоре он очутился за городом. Где-то, справа и слева, на ближних дорогах, тарахтели машины и раздавался неровный топот ног.

Винкель ускорил шаги, чтобы поскорее очутиться под защитой видневшегося невдалеке леса. Достигнув опушки, он пошел медленнее. В какой-то ложбине он услышал тихие голоса. Раз говорили шёпотом, значит говорили по-немецки. Действительно, тут отдыхала группа немцев и немок. Заслышав шаги Винкеля, они и вовсе притихли. Потом поняли, что и он немец — по белому пятну на рукаве и по его настороженной, пугливой повадке.

Узнав, что Винкель идет из Ландсберга, они стали расспрашивать, что там слышно. Встречал ли он там группы иностранцев? Сильно ли разрушен город?

Ответив на вопросы, Винкель в свою очередь осведомился, нет ли тут людей, идущих в Кенигсберг в Неймарке? Здесь таких не было, но были люди, идущие в Зольдин и Бад-Шенфлис, а это как раз по дороге в Кенигсберг.

— Далеко до Кенигсберга? — спросил Винкель.

— Семьдесят километров…

— Там уже русские или…

— Русские. Всюду русские…

— А наши далеко?

— Наши?…

— Армия?…

— Да, наши. Армия.

— Далеко…

— Очень далеко.

Винкель присоединился к людям, идущим в нужном ему направлении.

Всю дорогу плакала какая-то женщина. Она шла сзади и тихо скулила.

Шли, как водится, до утра. На рассвете разбрелись по окрестностям, ели, спали.

Винкель достал из кармана кусок хлеба и жевал, сидя под деревом. Было сыро, но тепло. Под соседним деревом тоже сидел немец и тоже что-то жевал. Становилось все светлее. Винкель заснул, потом проснулся, снова заснул и опять проснулся.

Немец под соседним деревом спал.

Взгляд Винкеля бесцельно блуждал по лесу, по ровным просекам, по деревьям, издающим крепкий смолистый запах. Наконец он посмотрел и на спящего соседа, и лицо этого человека — длинное, безбровое, угреватое показалось Винкелю знакомым.

Человек был одет в грязное старое пальто. В руке он зажал палку с костяным набалдашником. Ноги его были обуты в рваные ботинки. Одной рукой он крепко прижимал к себе рюкзак.

«Гаусс!» — узнал его Винкель, обрадованный и пораженный.

Винкель подполз к нему, присмотрелся и уже уверенно позвал:

— Гаусс!

Гаусс проснулся, испуганно взглянул на Винкеля, но не узнал его. Винкель улыбнулся — впервые за пять недель.

— Гаусс, — сказал он, — здравствуй, Гаусс! Это я, Гаусс. Я, Винкель…

Гаусс ахнул. Они обнялись, потом уселись рядом, и Винкель начал торопливо рассказывать о своих злоключениях. Он говорил начистоту, совсем начистоту, не так, как тогда, с Ханне.

— Всё пошло к чёрту, это ясно, — сказал он напоследок. — Всему конец. Надо спасать свою шкуру.

— Пст!.. — сказал Гаусс, оглядываясь. — Тише!..

— Чего бояться? — возразил Винкель. — К чёрту! — Произнес он это, однако, пониженным голосом.

— Тише, — повторил Гаусс. — Молчи! — Он придвинулся ближе к Винкелю: — Такие мысли надо держать про себя, не то… Ты откуда идешь?

— Из Ландсберга. Заходил к Вернеру.

— Он давно удрал.

— Мне сказали. А ты что?

Гаусс усмехнулся:

— Продолжаю служить отчизне… Тут у нас руководитель новый. Может, слышал про такого? — голос Гаусса еще больше понизился, — Фриц Бюрке… Эсэсовец, штурмбанфюрер. — Помолчав, он начал рассказывать о том, что приключилось с ним за последний месяц. — В Гнезно я пожил только два дня, еле спасся; кто-то из соседей — немец, между прочим, — сообщил советскому командованию о моей персоне. По дороге я выдавал себя за чеха, родом из Судет… Даже пристал к группе чехов, хотел пробираться с ними вместе, но напился пьяный и наговорил чёрт знает чего. Чуть не убили. А в Брайтенштайне меня застукал этот Бюрке. Теперь я бегаю кругом, как собака, и приношу шефу данные о передвижениях русских… Вот какие дела!.. — Он огляделся и шепнул Винкелю в самое ухо: — Этот Бюрке — страшный тип!.. Убийца. Берегись, ни звука про свои настроения!..

— Так уйдем, — сказал Винкель. — Мы офицеры вооруженных сил, не эсэсовцы…

Гаусс покачал головой:

— Этот Бюрке, — знаешь… Он говорит, что мы в ближайшие дни заключим мир с англичанами и американцами и ударим всеми силами по русским… В Берлине на это здорово надеются.

Помолчали. Потом Винкель спросил:

— А где Крафт?

— Крафт? — Гаусс махнул рукой. — Застрелился в Познани.

Опять помолчали.

— У тебя табаку нет? — спросил Гаусс.

— Нет.

— Умно сделал, — сказал Гаусс, подразумевая Крафта. — Я и сам хотел, но смелости нехватило.

Гаусс внимательно посмотрел на Винкеля:

— Тебя узнать нельзя. Очень изменился. Что ты собираешься делать?

— Не знаю.

— Куда ты шел?

— В Кенигсберг в Неймарке, на явочную квартиру.

— Старые явочные квартиры все разгромлены. Многих из наших захватила русская контрразведка.

— Что же делать?

— Не пойдешь со мной в Зольдин?

— К этому Бюрке?

— А куда ж идти?

Вечером немцы снова собрались вместе и пошли дальше. Винкель безвольно следовал за Гауссом.

К рассвету прибыли в Зольдин. Гаусс повел Винкеля на западную окраину городка. Шли задними дворами. Перелезали через низкие ограды, палисадники. Наконец очутились в пустынном переулке со сплошь разрушенными зданиями.

Оглядевшись, Гаусс юркнул в полуподвальное окно одного дома. Винкель молча последовал за ним. В полуподвале оказалась дверца, за ней другая, и вскоре оба очутились в длинном сыром коридоре, где пахло прелью и мышами.

Шли долго. Наконец очутились в квадратном подвальном помещении. Здесь повсюду стоял острый винный запах. Кругом громоздились большие бочки. На одной из них горела коптилка. Два человека спали на полу на соломе. Третий, поправлявший фитиль коптилки, о чем-то вполголоса спросил у Гаусса. Гаусс успокоительно сказал:

— Да, да…

Они пошли дальше, миновали сырой темный коридор и, приоткрыв большую железную дверь, вступили в другой винный подвал, сплошь заставленный бочками. Тут было светло, горела маленькая электрическая лампочка, провод от которой покоился на бочках, а сама лампочка свисала с огромной, многоведерной бочки, освещая головы двух людей, сидевших у стола.

Гаусс, оставив Винкеля у двери, подошел к столу, уставленному кружками, нагнулся к одному из сидящих людей и прошептал что-то.

Человек, с которым разговаривал Гаусс, был маленький, худенький, с острой куньей мордочкой. Он громко произнес:

— Винкель! Подойдите!

Винкель подошел. Второй человек, сидевший за столом, оказывается, спал, положив голову на руки. Большая нечесаная голова с круглой плешью покоилась среди кружек.

— Садитесь, — сказал человек с куньей мордочкой.

Винкель сел.

— Еще один офицер из вермахта? — вдруг произнесла голова с круглой плешью.

— Да, — ответил человек с куньей мордочкой.

— Обер-лейтенант Конрад Винкель, — представился Винкель.

Голова еще с минуту полежала на столе, потом приподнялась. На Винкеля смотрели в упор маленькие проницательные глазки. Голова была посажена на огромные жирные плечи, шея почти отсутствовала.

С минуту посмотрев на Винкеля, человек вдруг громко захохотал.

— Э!.. Посмотри на него, Макс! — крикнул он. — Ну и вид! Где это ты такой платок достал? Шелковый, по-моему! Настоящая фрау!.. Хо-хо-хо! Садись к столу, фрау Винкель! Кушай, пей, а потом в кроватку, хо-хо-хо!..

Этот взрыв веселья погас так же внезапно, как и вспыхнул.

— Садись, — сказал человек мрачно, хотя Винкель уже сидел. — Что? Плохо тебе? Плохо, — ответил он сам себе и, помолчав, проговорил: — Будем знакомы. Я Фриц Бюрке. Слышал про такого? А это Макс Диринг, мой помощник… Далеко пойдет, если русские не задержат, хо-хо-хо!.. Ну, Винкель, что ты будешь делать?