– А зубы-то у вас вставные? – продолжила застольную беседу Агафья Трифоновна. – Ишь, белые какие. Вот бы и мне так.

Тут Авигея поморщилась, поднесла ладонь ко рту, деликатно кашлянула. И почему-то побледнела.

– Руки помыть забыла, – сказала она, приподнимаясь.

Дунища с топориком молча встала в дверном проеме, перегородив его своим коренастым телом. А еще Авигея заметила, что зеленый телефон не включен в розетку.

– Вы ешьте, ешьте. Мыть ноги надо, а руки и сами чистые, – ласково засмеялась Агафья Трифоновна.

Гадалка откусила еще пирога и, аккуратно измельчая его правой половиной челюсти, стала внимательно смотреть на Агафью Трифоновну. Сытая нега медленно, по капле уходила из ее сухого тела. А добродушное лицо Агафьи Трифоновны неуловимо змеилось, изменяясь: заострился нос, выперлась на нем бородавка с жестким волоском, лучистые светлые глаза остыли, стали внимательными и без единой понятной мысли, как у птицы.

– Я пойду, – сказала Авигея.

– Не пойдешь, – глухо ответила Дунища.

– Пойду. А вечерком вернусь, вы мне новости расскажете. Ладно?

Агафья Трифоновна медленно кивнула. В ее птичьих глазах на долю секунды мелькнуло удивление. Она шевельнулась, будто хотела тоже встать с табурета, но осталась сидеть на месте.

Гадалка неторопливо прошла – точнее, протиснулась мимо Дунищи, – а та продолжала стоять, одну руку уперев в бок, а другой сжимая топорик для костей.

– Поточить бы, затупился, – посоветовала Авигея.

Дунища мыкнула что-то и дико покосилась на Агафью Трифоновну. И тут фарфоровая чашка, из которой пила гадалка, подпрыгнула на столе и разлетелась на мелкие кусочки, забрызгав чаем и скатерть, и половики.

– Ой, ой! – запричитала Агафья Трифоновна и, точно очнувшись, бросилась собирать осколки.

Авигея выскочила на лестницу, сбежала вниз и остановилась только на крыльце подъезда, у которого девчонки прыгали «в классики». Она побелела так, что чей-то голосок отчетливо сказал: «Бабуле плохо». Авигея шумно выдохнула, разжала кулак и посмотрела на то, что попалось ей в умопомрачительном мясном пироге.

Это была полупрозрачная роговая пластинка. Человеческий ноготь с застарелой трещиной и темным пятнышком, которые остались со времен неравных боев с посягавшими на домашнюю библиотеку мышами. Ни одна мышь не попалась тогда в стратегически расставленные мышеловки, зато пружинные рычаги постоянно прихлопывали пальцы хозяина. Это был ноготь одинокого философа Льва Вениаминовича.

Милиция, которую вызвали гадалки, нашла у Агафьи Трифоновны семь свежевыпеченных пирогов с человечиной, а в холодильнике – человеческие кишки, фарш и порцию готового холодца. Единственное, чего не было ни кусочка, – это костей. Куда они делись, Агафья Трифоновна и Дунища говорить отказывались, только улыбались благостно:

– Весь в дело пошел.

Зато под кроватью у Дунищи обнаружился резной деревянный сундук, доверху забитый пузырьками с черной солью. Один пузырек отправили на экспертизу и нашли в нем соль, ржаную муку, землю, а еще – пережженные и истолченные в порошок человеческие кости. Так и осталось неизвестным, в чем деревенские гостьи их жгли и как управились за такое короткое время. А гостьи только улыбались.

Агафью Трифоновну и Дунищу забрали, и что было с ними потом – мы не знаем. Огород их у подъезда перекопали и засеяли цветком «золотой шар». Он очень красиво цветет осенью.

Еще год ходили по двору слухи, что ту деревню, из которой Агафья Трифоновна и Дунища по документам происходили, милиция так и не нашла. То есть по документам она была, а по факту – чисто поле.

А кое-кто утверждал, что деревню-то как раз нашли, самую настоящую, а вот следователи, туда поехавшие, пропали с концами.

С соседом по даче Мерсевкиным мы общались очень мало. То есть через забор, конечно, таращились друг на друга с утра до вечера. А вот лишнего слова от Мерсевкина не дождаться. Говорит он коротко и все время загадками. Только для умных и начитанных.

Например, на днях слышу, его сын в сад забежал:

– Пап! Дай денег, мы с пацанами в боулинг хотим сходить.

А тот выглянул из-за кустов смородины и ответил:

– Брежнев. Ленин.

Парень тяжело вздохнул и ушел. А я не удержался:

– Извините, конечно, что невольно услыхал… Но я ничего не понял.

Мерсевкин лишь молча повел плечами, взглянул на меня с некоторым осуждением, а жена его разогнулась, поясницу потерла и хмыкнула:

– И за столько лет соседства не научились понимать моего супруга? Брежнев что сказал? «Экономика должна быть экономной». А Ленин: «Учиться, учиться и учиться!» То есть мой муж выразился: «Лишних денег у нас в семье нет. Да и учиться надо лучше, тогда в боулинг пойдешь».

А то, например, сосед этот в беседке по мобильному разговаривает:

– В субботу. Ельцин, Пушкин, Мичурин, Бродский!

Я невольно выглянул из теплицы и открыл рот, чтобы…

– Какой же вы недотепистый! – опередила меня жена Мерсевкина, распрямляясь с пучком выдранной из грядки морковки. – Что сейчас сказал мой супруг? А то, что в субботу у нас гости. Выпьем водочки, как Ельцин, и шампанского… У Пушкина помните: «Вина кометы брызнул ток!» Фрукты-овощи на столе, то есть Мичурин… Ну и Бродский: стыдно не помнить про строчку поэта: «Время есть мясо немой Вселенной…»

– А-а, шашлыки, – наконец дотюмкал я.

Нет, порой я и без подсказок догадываюсь, но лучше б молчал… Вот в субботу эти гости съехались, расселись там у Мерсевкиных, мангал запалили. Про футбол разговоры. Слышу, сам Мерсевкин говорит:

– Александр Невский!

– Ага! – невольно откликнулся я. – «Кто к нам с мячом придет, тот от мяча и погибнет»? Только там про меч была речь, а не про мяч…

Опять на меня сосед недобро поглядел, очень осуждающе. А потом они там гульнули. До ночи. Шум, гогот, музыка, анекдоты. Ближе к двум песни орать стали. Видно, как говорится, Ельцина многовато на рыло вышло…

Я перестал ворочаться в постели, выглянул из окна:

– Эй, вы там! Достоевский вы меня!

– Как Достоевский?! – ахнула из темноты соседская супруга. – Имеете в виду высказывание писателя: «Молчать – большой талант»?! Да мы на своем участке что хотим, то и делаем!

– Бакунин! – ответил я. – Спиноза, Гегель, Маркс!

– Что значит анархия?! Что значит «свобода есть осознанная необходимость»?! – Это сам Мерсевкин вдруг обрел красноречие и подытожил: – Людовик Четырнадцатый!

– Ха-ха-ха! – выпалил я в ответ. – «Государство – это я»?! Тоже мне, государство! Да вот вам: Иван Грозный! Аристотель! Ницше! Коэльо! Кафка! Горбачев! Жванецкий! Гейне! Петросян! Лермонтов! Клаузевиц!

Веселье на соседнем участке стихло. Мерсевкин что-то пискнул, собираясь ответить. Но на Клаузевице он поперхнулся, булькнул и замолчал. Я решил добить дебоширов и проорал во тьму:

– Да, да! И Клаузевиц – тоже! Джон Леннон! Урфин Джюс! Леонардо да Винчи! Рейган! Нерон! Ленин, Ленин и еще раз Ленин!

Соседи начали торопливо заливать мангал водой или шампанским. Стоявшая в комнате за моей спиной жена положила мне ладони на плечи и сонно сказала:

– Ты мудрый! Столько помнишь. Ловко ты их… А кстати, что ты всем этим хотел сказать?

– Не знаю, ни бум-бум! Так… Кричал первые имена, которые приходили в голову. Но, судя по всему, попал в точку. Они себе что-то там даже поняли…

Прошла неделя. Мерсевкин до сих пор не высовывается из своего домика, когда я на грядках. Видно, основательно срезал я его своими цитатами. Под самый, этот… ну… Козьма Прутков!

Утром на Абрикосовой улице появился человек в черном, надетом не по погоде шерстяном пальто.

В маленьком сквере под кустом белой сирени он оставил странное устройство: деревянный куб размером с дыню и с особым содержимым. Человек потер озябшие пальцы и натянул перчатки – последние тридцать лет ему всегда было холодно в это время года. Он взглянул на ряд одинаковых домиков с бирюзовыми крышами, поджал морщинистые губы и не торопясь побрел в сторону ржавой «Тойоты».