— Боже мой.

— Серая кобыла... Это и означает. Мари Ллуид.

— Зачем же пытаться не пустить ее, если она дарует удачу?

— Я не писала сценарий. Прости, если легенда не имеет чертовского смысла.

Он вздыхает.

— В любом случае, хозяин всегда проигрывает, и кобылу впускают. Эта лошадь из преисподней, которая клацает и учиняет пакости, судя по всему, со времен Темных веков.

— Ты много о ней знаешь.

— Это было частью моего детства. Всех наших детств. Его детства тоже.

— Твоего бывшего.

— Да, моего бывшего. Его отец был Мари Ллуидом, когда мы были детьми, и я чертовски уверена, что его сын — нынешний. Почему бы и нет?

— Ты точно знаешь, что он все еще здесь живет?

— А где же ему еще быть?

— Может, он свалил из этой дыры, как и ты?

— Нет. Я знаю, что нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, ладно?

Он спрашивает, не доест ли она, и она качает головой. Говорит под нос, что ей жаль. Он говорит, что ничего страшного. Соскребает ее объедки в мусорное ведро, зная, что вид этого заставит ее чувствовать себя виноватой. Он старается не злиться. Его стакан нуждается в новой порции. В бутылке остается дюйм, и все.

— Слушай, я не понимаю, почему ты так переживаешь, — говорит он. — Во-первых, мы на чертовой горе. Им будет лень сюда подниматься. Зачем?

— Ты знаешь, зачем. Если только ты не полный идиот.

— Во-вторых, ты сама сказала, что это невинный рождественский ритуал с незапамятных времен. Просто способ подать милостыню бедным. Как колядование. Ты же не боишься, что колядники придут к двери, да?

— Не выставляй меня...

— Ну, что они такого плохого сделали в пабе?

— Ты знаешь, что они делали. Ты видел, что он  делал.

— Нет. Не видел. Просто скажи мне. Чего ты боишься?

— Это продолжается с Сочельника до Крещения. Вот чего я боюсь. Я боюсь, что они придут сюда. Я боюсь, что он  придет сюда.

— И что?

— И что? — Ее глаза пылают на него. — Ты бы впустил его?

— Нет, конечно нет. Этот идиот не подойдет ни к тебе, ни к нашему ребенку. Пусть отвалит.

— А сможет ли он?

— Да. Я заставлю его.

— А если не сможешь?

— Что значит, если не смогу?

— Ничего, — говорит она, поднимаясь со стула. Одного из шатких стульев для столовой, которые были в доме с ее рождения. Стулья казались огромными, когда ей было пять, и ни мысли о мальчиках или младенцах в голове. — Я пойду полежу.

— Ты только что встала.

— Я на восьмом с половиной месяце беременности. Я устала. Веришь или нет. И могу делать что хочу.

Он выдерживает тактичный час, маринуясь в собственном соку, затем поднимается проверить, как она. В спальне еще холоднее, чем внизу. Они привезли новое постельное белье, но пыль въелась, как и воспоминания.

— Принести тебе чего-нибудь? Тебе плохо? Ничего не случилось? Позвать врача?

Она качает головой, глаза красные от слез. Ясно, что не хочет разговаривать. По крайней мере, с ним.

— Просто расслабься, вот и все, что я хочу сказать.

Он наклоняется и целует ее в лоб. Она теплая. Он кладет руку на ее живот, и она придерживает ее там.

— Когда я только приехала в Лондон, я провела целый день в Британском музее, пытаясь выяснить, откуда она взялась, но, кажется, никто не знает.

— Не то чтобы ты была одержима.

Она отстраняет его руку.

— Мне интересно.

— Нет, не интересно.

— Интересно.

Она вздыхает.

— Затеряно в туманах кельтской мифологии, — говорит он. — Языческое, полагаю.

— Не знаю. Хотя часовня и методизм пытались его запретить, судя по всему.

— Конечно, пытались. Пропагандируя собственную суеверную чушь. Распишись здесь за новую улучшенную порцию мути.

— Не надо.

— Извини. Извини.

— Я не знаю, дохристианская ли она вообще. Одна история гласит, что она символизирует серую кобылу, которую выгнали из конюшни в Вифлееме, чтобы освободить место для младенца Иисуса. Говорят, кобыла скиталась, но не могла найти пристанища и в итоге родила своего жеребенка в пустыне, совсем одна.

— Да уж, ну— о, Господи, — говорит он, внезапно почувствовав едкий запах гари. — О, черт.

Он открывает дверцу духовки, и оттуда показываются почерневшие остовы. Выкатывается клубящийся шар дыма, цепляясь за потолок и нависая над комнатой, как грозовая туча. Таймера не было, но он думал, что запомнит. Ну, знаешь, что сделала мысль, как говорила его мама. Не спасти. Полезны разве что как пушечные ядра.

— Признаюсь, — говорит она, когда спускается вниз к печальному зрелищу. — Мне никогда не нравился рождественский пудинг.

Она широко раскрывает руки, и он с благодарностью принимается в них. Она обнимает его.

— Все будет хорошо, — говорит он.

— Что будет?

— Все.

Она остается в халате. Платье, которое он купил ей на Рождество, лежит перекинутым через спинку проеденного молью дивана. Он хочет, чтобы она примерила его, но не смеет попросить. Так проходит этот день. Он моет посуду, выжимая последний пук из Fairy Liquid, а она вытирает изношенным кухонным полотенцем со следами ожогов. Затем они сидят и смотрят «Двух Ронни»  и «Спецвыпуск Моркома и Уайза»  с Глендой Джексон, Андре Превином и Ширли Бэсси.

Фейерверки озаряют небо снаружи. Он открывает шторы и смотрит, как они вспыхивают и освещают сад красным и зеленым. — У кого-то день рождения, — шутит он, учитывая, что Рождество.

— Смешной.

— Иди посмотри. — Он протягивает руку.

Она качает головой, большой шар ее живота приковывает ее к обивке. Вытянувшись на диване, как выброшенный на берег морской свин, положив ноги на один из подлокотников. Он встает на колени, считает ее поросят и целует их по одному. Проводит языком по ее стопе, как бы лизала собака. Она вздрагивает от ощущения, слегка отдергивается, делая вид, что ей неприятно, но на самом деле ей это нравится.

Когда раздается еще один фейерверк, она вздрагивает.

— Ничего не случится. Ты смешная.

Еще один нисходящий веер заливает сад серебряными сверкающими звездами.

— Закрой шторы. Пожалуйста. Закрой шторы.

Уступая, он закрывает.

— Я слышу голоса, — говорит она.

— Не слышишь.

— Слышу. Снаружи.

— Не слышишь.

Сначала он думает, что это ветер, но затем с грызущей волной тошноты различает, что это хриплые легкие аккордеона. Она пытается приподняться, опираясь на локти, задыхаясь.

— Так. Не переусердствуй. Не паникуй. Это же...

— Блядь, — задыхается она. — Дерьмо... Нет, нет, пожалуйста.

Он слышит, как Джуди метет у окон и дверей. Сметание и шаги, кружащие вокруг дома. Панч стучит в дверь своим кочергой.

Вел дима ни’н дуад

Гифейльонь динивад

И овын ам геннад и гани

— Блядь... Что они говорят?

— Не знаю, — выпаливает она.

— Ты же валлийка.

— Я тебе говорила. Обычный уровень. Провален.

Ос ос генних атебионь

Вел, деух а нху’н юньон

И атеб придыдьонь и гуйли

— Они хотят ответа, — говорит она.

— Ну, мы же не можем ответить, верно?

— Помоги мне!

— Не могу. Как я могу?

Стук становится громче. Настойчивее. Он чувствует, как съеживается его мошонка. Теперь он слышит метлу Джуди за шторами, в саду. Кончики прутьев скребут.

— Дерьмо!

Он направляется к парадной двери. Она хватает его за запястье.

— Что ты делаешь?

— Впускаю их.

— Ты шутишь.

— Что еще я могу сделать?

— Нет! Ради всего святого—

— Это йольский ритуал. Чертов глинтвейн. Они не террористы. Не ИРА. Они, блядь, танцоры моррис. Я поговорю с ними совершенно разумно, и они уйдут.

— Нет, не уйдут. Я знаю, что не уйдут. Он не уйдет. Пожалуйста, не делай этого.

Он слышит женский смех, исходящий от не-женщины Джуди. Скрипучую мелодию расстроенного аккордеона. Теперь «Люди Харлеха»  — издеваются. Стучащие щипцы угрожают расколоть парадную дверь.