Элейн увидела в библиотеке рекламную листовку клуба «Рожаем вместе» – еженедельных мероприятий, на которых «молодые мамочки, мамы со стажем и будущие мамы собираются потрещать и почаевничать в разных мама-френдли местах». Элейн считает, что мне следует к ним присоединиться.

Когда я вижу слова «потрещать» и «почаевничать», мне хочется оторвать себе веки.

Я осознавала, что ввязываюсь в невозможную бабскую чушь, но все-таки пошла «потрещать» и «почаевничать», потому что, как утверждает Элейн, «все время сидеть дома и никого не видеть вредно для здоровья». Она меня чуть ли не силой выставила за дверь.

Я встретилась с группой потенциальных рожениц в лилово-белом чайном доме у набережной под названием «У Виолет»: идеальное место в Монкс-Бэе, если вы а) любите пирожные, б) мама и в) у вас на каждой конечности висит по несколько орущих детишек.

При взгляде на кафе можно подумать, будто это серия «Мини-Маппетов», посвященная битве на Сомме[7].

Шум стоял стеной. Дети вопили. Пищали. В воздухе носились снаряды-кексы, гранаты-сэндвичи, самодельные бомбочки-пирожки. Младенцы вопили на руках у взрослых или колотили йогуртными ложками по высоким стульчикам. Один ребенок ползающего возраста бросился на ковер и колотил руками и ногами так, будто у него агония. Мне сразу захотелось уйти.

«Рожаем вместе» расположились в относительно тихом уголке в задней части зала. Предводительница банды явно Пинелопа – или «Пин», как она попросила ее называть, – гречанка сорока восьми лет, вынашивающая уже пятого. У нее докторская степень, она водит джип и замужем за парнем по имени Клай, который работает в сфере финансов. Утверждает, что однажды переспала с принцем Эндрю, но говорит, что «это было так давно, что он вряд ли вспомнит». Вероятно, эту последнюю деталь она добавила на случай, если кто-нибудь решит ему позвонить и удостовериться.

Еще в клубе имеется Обен («Небо» задом наперед): двадцать девять лет, черная, лесби. Она живет с женой, детьми и отцом детей Кельвином. Если бы я родилась в семье с тремя родителями, возможно, хоть один из них был бы до сих пор жив. У Обен на подходе близнецы, и она собирается назвать их Блейкли и Сталлоне – видимо, потому что они ее заранее бесят. Она курит – «чтобы они не прибавляли в весе» – и всех называет «солнце мое». Я спросила у нее о родах.

– Говорят, в своего младенца влюбляешься в первую же секунду, как только посмотришь ему в глаза, – так вот, ничего подобного: ты в этот момент думаешь только о том, какое счастье, что это, господи боже, наконец закончилось, и мечтаешь, чтобы кто-нибудь принес тебе «сабвей». Серьезно, солнце мое. Когда родилась Джедис, я двое суток не ела. Она меня разорвала от уха до задницы! У меня теперь между ног настоящая улыбка Джокера.

Скарлетт – самая юная участница клуба, ей всего девятнадцать. Гонору в ней столько, как будто она жена футбольной звезды, а еще у нее малоразвитый череп, но, думаю, это еще не значит, что она плохой человек. Она каждые двадцать минут делает селфи и считает, что Вторая мировая война началась со столкновения с айсбергом. Предположительная дата родов у нее тогда же, когда и у меня, – с точностью до недели. Я сказала:

– О, я уже визуализирую: лежим мы, как в том ужасном фильме с Хью Грантом, в родовой палате, из нас вылезают младенцы, и врач-иностранец носится туда-сюда между нашими разинутыми влагалищами, как носорог под кислотой!

Ноль реакции.

Отсылки Скарлетт не поняла[8] – да и что такое «визуализировать», она тоже не знала. Но уточнила: «Хай Грант – это тот, который в „Король говорит“?»

А еще есть самая душная – Хелен. Рыжие волосы, молочно-белая кожа вся в веснушках, похожих на корм для рыб, и огромная жирная задница. Она немного косит, а прыщи у нее на подбородке напоминают кружочки чоризо, но, ясное дело, упомянуть то или другое – моветон.

– Хелен Резерфорд, – зло прогнусавила она. – Рада знакомству.

– Взаимно, – ответила я еще злее.

К разговору она присоединялась, только чтобы поправить какие-нибудь статистические данные или похвастаться тем, как легко прошла ее предыдущая беременность, как она «кормила Майлза грудью до школы» и в какой она отличной форме, потому что «не переставала заниматься спортом». Она считает, что мать, которая не кормит ребенка грудью и не рожает «естественным путем», – исчадие ада. Я ее уже ненавижу, если что.

За соседним столом на высоком стульчике завопил младенец, и все они оглянулись на него с одинаковым выражением на лице – что-то типа: «Ух ты, мой хороший!» Я была в ужасе. Такие места явно не годятся для людей с хронической непереносимостью шума.

Только одна участница клуба «Рожаем вместе» не оказалась такой непроходимой тупицей, нахалкой или душнилой, как все остальные, и зовут ее Марни Прендергаст: двадцать восемь лет, глаза цвета каштана и мягкий акцент страны Бронте[9]. Рожать ей в сентябре, но живот у нее совсем небольшой, и она до сих пор влезает в свою нормальную одежду. Родители у нее тоже умерли: мама – когда рожала ее брата (кажется, тромб, но нам как раз принесли пирожные), а у папы было «что-то с печенью». Брат живет за границей, и они не разговаривают.

– Сироты, объединяйтесь! – просияла она, чокаясь своим кофе с моей водой. – Будем с тобой как Энни и та девочка, которой она поет по ночам, да?

– Молли? – подсказала я.

– Точно! – рассмеялась она[10].

Она сегодня смеялась над многими моими отсылочками. Над ними никто никогда не смеется. Марни мне сразу понравилась.

И то, как она была одета, понравилось: в футболку Frankie Says Relax, черную куртку и бриджи. Еще на ней были черно-белые вансы – я носила точно такие же, пока Крейг не испачкал их краской. Разговор коснулся «Сильваниан Фэмилис» – в детстве она их обожала. У нее даже до сих пор есть семья Кролика и набор «Уютный Стартовый Домик», правда, «где-то на чердаке». Ладно, я в состоянии ей это простить. И да, несмотря на то что она постоянно заглядывает в телефон и на лацкане куртки у нее значок Take That, я почти уверена, что у меня появилась подруга.

Я спросила у нее, где купить классную одежду для беременных – не такую, как у Хелен, которая выглядит так, будто ее выбросило из самолета и она приземлилась в ларьке, торгующем ситцем.

– Если хочешь пойти за тряпками, то ты как раз по адресу, – сказала она. – Я обожаю шопиться!

– А я ненавижу, – призналась я. – Но, конечно, можно сходить в торговый центр или куда скажешь.

– Назначаю тебе свидание! Давай обменяемся телефонами, и я тебе наберу на выходных.

Это была единственная приятная беседа в клубе «Рожаем вместе», все остальные разговоры здесь касались позднего токсикоза, огрубения сосков и того, как часто беременные писаются. Мне приходилось напрягаться, чтобы что-нибудь расслышать сквозь вопли детей, и, хотя я смеялась одновременно со всеми и выражала энтузиазм по поводу того, чтобы пойти вместе с ними на предродовые курсы, на самом деле я ничего этого не понимала и не чувствовала. Я все думала: «Неужели теперь это моя жизнь? И это – всё?» Единственное, что как-то примиряло меня с происходящим, это то, что никто не упоминал историю с Крейгом.

До тех пор, пока кто-то не упомянул историю с Крейгом.

– Так что там с вашим судом, Рианнон? – спросила Пин, жуя датскую слойку с абрикосом.

Все, кроме Марни, тут же посмотрели на меня.

– Э… Пока ничего. В ноябре состоится заседание, на котором он должен либо признать себя виновным, либо не признать, и после этого, думаю, суд назначат на какую-нибудь дату уже в следующем году.

Обен старательно поедала веганское брауни, зубы у нее были все в коричневых комьях.