– Большое спасибо вам, – поспешно ответил Оуэн, ед ва не подавившись последними кусочками растерзанной тилапии. – Мы тыщу кадров отсняли.

– Да, Рим – замечательный город, – кивнул дедушка. – А фонтан Треви! Просто дух захватывает. Но, думаю, после всей этой роскоши вам захочется более сурового приключения.

Мы согласились. Согласились от безысходности, практически против своей воли. Так же, как согласились на эту встречу. Да, сказали мы, мы поедем на Юкон и найдем семью Лоуэлл. Да, сказали мы – возможно, на самом деле не так многословно, – мы поможем тебе перевести деньги оттуда, где их слишком много, туда, где их, может быть, не хватает, чтобы перед смертью, а смерть близка, ты убедился, что расставил все точки над «i» и в конце концов поступил правильно.

– Мы будем только рады, – произнес кто-то моим собственным голосом.

– Конечно, что нам мешает, – произнес кто-то голосом Оуэна.

– Гора с плеч, – радостно ответил кто-то голосом де душки. – Смешно, правда? Смотрите, я просто сияю от счастья.

Когда мы покончили с карамельным тортом, крем-брюле и шоколадным муссом, уже был готов предварительный план. Вопросы с паспортами, деньгами и гостиницами были решены. Нам оставалось только выбрать одну из нескольких дат в июне.

Официант принес счет в толстой кожаной папке. Мы с Оуэ ном синхронно потянулись за кошельками, и дедушка впервые за вечер громко расхохотался.

Потом он встал и, опираясь на стол, размял колени. Теперь он хотел выпить виски в баре – в соседнем зале, где в великолепном каменном камине шести футов высотой шумно трещал огонь. Я сделала несколько шагов и вдруг сообразила, почему дедушка пожелал мне спокойной ночи: он жил по правилам этикета прошлой эпохи и, собираясь в бар после ужина, рассчитывал только на компанию моего мужа. Молодым леди, в данном случае мне, полагалось удалиться в постель. Обычно я не оставляю такой нелепый сексизм без внимания, но дедушка был уже стар, его все равно уже не исправишь. Поэтому, чтобы сделать ему приятное, я сыграла роль призрака женщины времен его юности: встала на цыпочки, поцеловала его в щеку, произнесла пару жизнерадостных слов и быстро зашагала в сторону лифта.

Через час, когда я, свернувшись калачиком, лежала на огромной мягкой кровати и смотрела в телефон, дверь распахнулась и в номер решительно вошел Оуэн. Он все еще не мог прийти в себя.

– Господи, Анна, твой дедушка просто одержим этой семь ей, – сказал он, снимая футболку и садясь в ногах кровати. – Ему не терпится как можно скорее нас к ним отправить. Он хочет за завтраком уже забронировать нам билеты. Все это меня немного нервирует.

– Мы еще можем отказаться. – Я прислонилась к изголовью и отложила телефон на прикроватный столик.

Настроение у меня было подавленное. После ужина я собиралась спокойно заняться учебой, а в итоге весь этот час читала о клондайкской золотой лихорадке. Теперь она казалась лишь мимолетной аберрацией американской истории, но романтическая аура, некогда окружавшая слова «Клондайк» и «Юкон», не рассеялась до сих пор. Десятки тысяч золотоискателей, откликнувшись на зов (об этом я уже кое-что знала), хлынули на север Канады, чтобы попытать счастья в том, что – теперь в этом не оставалось сомнений – было самым обыкновенным и бессовестным грабежом.

Лежа в нашей роскошной комнате и все больше думая о своей богатой семье, о кукле-качина в пакете на полу, я стала искать информацию об отеле «Ауани», и то, что я нашла, только подтвердило мои опасения. Когда-то эти места населяли ауаничи, одно из коренных племен Америки, которому пришлось отступить вглубь Йосемитской долины, спасаясь от геноцида, сопровождавшего основание Калифорнии. Именем вождя ауаничи, Тенайи, называлось озеро, на которое мы завтра собирались сходить. Но, как оказалось – раньше я об этом не подозревала, и меня глубоко встревожила как сама история, так и ее малоизвестность, – озеро назвали не в честь вождя, а в насмешку. Кучка свежеиспеченных калифорнийцев, члены батальона «Марипоса», убили сына Тенайи, захватили его деревню и пообещали назвать это озеро его именем, чтобы увековечить память о катастрофе, которую он пытался предотвратить.

– Я вижу, ты сомневаешься, – сказал Оуэн. Он скомкал футболку и сунул ее в дорожную сумку.

– Сомневаюсь. У меня ощущение, что он взял нас на слабо.

– Собираешься сказать ему, что мы передумали?

– Нет. Но не ради него. Если он решил выделить этой семье часть своих денег, я не хочу, чтобы они лишились их из-за меня.

– Ты у него на крючке. – Оуэн улыбнулся с любовью и капелькой жалости. – Знаешь, как он назвал тебя в баре? Он сказал, что ты «противница материализма, идеалистка с золотым сердцем и высокими моральными принципами».

Не успела я произнести: «Я думаю, это был сарказм», как Оуэн добавил:

– Я уверен, это был сарказм.

– О чем вы еще говорили?

– Да все про Клондайк, – пожал плечами Оуэн. – Что нам должно там понравиться. Он сказал, что сам бы хотел туда съездить. – Оуэн упал на кровать рядом со мной и закинул руки за голову. – Вообще-то я начинаю его понимать. Посмотреть на ручьи с золотом, на старые дома в Доусон-Сити – это же здорово. Такой странный затерянный уголок с сумасшедшей историей.

– Учитывая все, что там случилось, «история» – это очень мягкая формулировка, – откровенно заметила я. – Мне кажется, ты не до конца понимаешь, сколько там было жестокости.

Честно говоря, Оуэн меня удивил. Я не ожидала, что дедушкины рассказы могут его захватить, ведь по сути, как мне теперь стало ясно, сколько бы дедушка ни рассуждал о том, как несправедливо обошлись с Лоуэллами, это были все те же старые байки об отчаянных смельчаках, выбившихся «из грязи в князи», только приправленные северным колоритом. Теперь я видела, что Оуэн размышляет, перебирает в уме разные точки зрения, что, в общем, не должно было составлять для него труда.

В конце концов, он не понаслышке знал о самых страшных страницах истории человечества. Он сам читал студентам трехмесячный курс об ужасах войны. Его отец и мать происходили из семей евреев, чудом избежавших смерти в Германии и Польше. Кроме того, он был женат на мне. Мой отец был армянином, а армяне – по крайней мере, в Америке – представляли собой малоизвестную народность, едва не стертую с лица земли в хо де этнических чисток в Турции во время и после Первой мировой. Он должен был сразу же, как и я, взять дедушкины истории, покрутить их в руках, вывернуть наизнанку и увидеть, что они насквозь пропитаны страданиями и кровью.

– Я про то, – пояснила я, – что дедушка, конечно, говорит об извинениях и компенсации, однако наверняка убежден, что история Клондайка – это что-то красивое и захватывающее. Но реальность жестока. Все из-за денег.

– Как и всегда, – беспечно отозвался Оуэн.

– Ну да, только здесь это не метафора.

Оуэн посерьезнел. Какое-то время он задумчиво молчал, а потом вдруг снова развеселился, повернул голову и посмотрел на меня мягким, но в то же время пристальным взглядом. Я взяла две разделявшие нас подушки и скинула их на пол.

– Действительно, это же называется «золотая лихорадка», – сказал Оуэн, ложась рядом со мной. – Так сразу и не догадаешься.

Едва коснувшись конверта, Элис рассмеялась. Безрадостно, не заразительно. Она сжала письмо в грязных, натруженных пальцах, не сомневаясь, что отлично знает его содержание. Вскинула голову. Резко отвернувшись от обожженной, измученной земли их семейной фермы, от мальчишки-посыльного, который только что поймал ее у дверей амбара, она обвела диким взглядом простор Сан-Хоакинской долины и холодный светлый небосвод, выгибавшийся над головой между горными вершинами, как блестящая крышка банки.

Зря она засмеялась. Ей стало стыдно. Но смех вырвался против воли, это был нервный, конвульсивный смех человека, который после долгих месяцев, долгих лет борьбы наконец узнал, что она окончена.