– Ну, Сиджей, – назвав старшего брата домашним именем, Генри похлопал его по плечу, – не буду врать, что я не смог бы извлечь из этого выгоду, но мне больше нравится, что ты жив и твое состояние при тебе, а я уж постараюсь помочь тебе его истратить.

Генри и женщины взяли чашки с кофе и вышли наружу. Яркое солнце освещало лиловые холмы, ручьи искрились в его слепящих лучах. За столом Элис так и подмывало спросить: а где мой излишек? Где тот кусок земли между пятым и шестым участком, купчая на который спрятана у меня под платьем? Но она не решалась заговорить об этом, пока Этель не объяснится с Кларенсом.

Земля вокруг была изрыта множеством ям. Это шурфы, объяснил Генри, стоя на гравийной дорожке и указывая на ямы. Они начинались в двадцати шагах от входной двери, и по их расположению было видно, как лихорадочно велась работа.

– Тебе лучше остаться, – сказала Элис, заметив, что Этель следом за ней спускается с крыльца.

Но Этель мягко ее осадила:

– Я уже столько прошла. Я хочу увидеть свои участки.

Генри подвел их к ближайшей яме и с гордостью показал результаты своей работы. Яма была такая узкая, что в нее помещался только один человек, и уходила вертикально вниз на восемнадцать футов. Над ней, как и над многими другими ямами, была поставлена деревянная лебедка с небольшой косой крышей, защищавшей от дождя систему металлических блоков и ведро с крепко привязанной веревкой. Рядом с ямой возвышалась небольшая горка гравия, выкопанного из недр земли, а в гравии блестело золото. Почти у каждой ямы лежала такая кучка, чаще всего накрытая парусиной, прижатой к земле несколькими камнями. Лед на ручье уже растаял, а значит, ближайшие несколько месяцев работники будут промывать в нем этот гравий, чтобы отделить золото и сложить его в мешки.

– Это похоже на детскую игру, – сказал Генри, ведя их от ямы к яме. – Будто копаешь туннель в Китай. Но на самом деле, скажу я вам, это совсем не игра. В таком климате добыча – суровая работа. Ничего общего с Калифорнией. Здесь земля замерзает почти на весь год. Там, где хочешь копать, приходится разводить костры. Когда дрова догорают, хватаешь лопату и стараешься работать как можно быстрее. Раскопаешь, может, примерно фут – и снова упираешься в замерзшую землю. Тогда снова разводишь костер, ждешь, пока он догорит, раскапываешь еще фут, и так по кругу. И все это время ветер дерет лицо, а пальцы и уши чуть не отваливаются от холода.

Впрочем, сказал Генри, по сравнению с остальными у них было одно преимущество. Он подвел Элис к куче металлолома, на деле оказавшейся паровым механизмом – собственным изобретением Кларенса, которое они этой зимой начали использовать вместо костров.

– Работает так, – объяснил Генри, – наполняешь эту металлическую бочку водой и разводишь под ней костер. Вода кипит, пар идет в этот шланг, и ты просто направляешь насадку туда, где решил копать. Гораздо удобнее, чем отогревать землю прямо огнем. Это и точнее, и не надо постоянно убирать пепел и мусор. Умный у меня братец. – Генри понизил голос, бросил взгляд на Кларенса, который присел на корточки у шланговой насадки примерно в десяти футах от них, и добавил: – Когда он был маленьким, мы думали, он просто тупица. Кто же знал, что нытье и бесцельное шатание – ранние признаки гениальности.

Из пяти палаток, стоявших на обнаженном холме, появились наемные рабочие, и вскоре прииск ожил. Они не копали ямы. Как сказал Генри, это была зимняя работа. А летняя работа – промывать гравий и отделять золото. Мужчины сгрудились у шлюзов, тянувшихся вдоль ручья на сорок футов и напоминавших миниатюрные деревянные желоба для спуска леса, только вместо леса был гравий. Гравий лопатой кидали на верхнюю часть шлюза, а потом ведро за ведром поливали водой из ручья, чтобы он быстро сошел вниз. Бесполезная грязь и камни уходили вместе с водой, но тяжелая порода, содержавшая золото, оставалась на грубых досках шлюза. Дальше этот остаток зачерпывали лотком. Потом рабочие шли к ручью, набирали в лоток воды и приступали к последней стадии очистки. Пара умелых движений – и смесь в лотке закручивалась, образовывая маленький водоворот. Легкие частицы выносило наружу, но тяжелое чистое золото оставалось внутри.

Над ручьем разносились крики и хохот с соседних участков, где шла та же работа. В небо поднимался грязный дым от костров. Вниз по течению уплывал пустой гравий. Вскоре из дома вышел Кларенс и, на ходу поцеловав Этель в щеку, ушел быстрым шагом и смешался с рабочими. Элис обратила внимание, как он сразу слился с остальными, стал просто одним из многих: то же сложение, те же движения. Из общей массы его выделяли только две красные полоски любимых подтяжек.

Генри взял Элис и Этель под руки и провел их по третьему, четвертому и пятому участкам на Эльдорадо. Примерно в полумиле вниз по течению ручья показалась хижина Антона Штандера на шестом участке. Они с Кларенсом были равноправными партнерами, Штандер был так же богат, как Берри, но трудно было догадаться об этом, взглянув на его жилище. Крыша провисла и покрылась зеленым мхом, труба покосилась. Перед дверью, словно перед входом в логово зверя, валялись какие-то кости.

– Не сосчитать, сколько темных зимних дней я провел со всем один, когда некому было составить мне компанию, кроме Штандера, – прошептал Генри и, дивясь сам себе, покачал головой. – Это все, что вам нужно о нем знать. Особенно когда это говорю я, ведь от друзей я требую ужасно мало.

И, чтобы избежать встречи, они повернули назад.

Разговор зашел о других соседях – кто из них остался на зиму, а кто уехал. Элис не знала этих людей. На обратном пути они обходили новые ямы, и она задумалась: может, у меня под ногами моя собственная земля? Решив, что если не вдаваться в подробности, то вопрос можно задать и при Генри, Элис спросила:

– Это тот самый знаменитый излишек в сорок два фута?

– Излишек Этель? – переспросил Генри. – Мы его про шли, он вон там.

Этель смутилась. Похоже, она неверно истолковала слова Элис и подумала, что та решила ее подтолкнуть. И, не успела Элис ее остановить, как она сказала:

– Теперь он принадлежит Элис. Я ей его подарила.

– Что-что? – Генри приложил ладонь к уху, потом повернул голову, и на шее у него обозначились две глубокие морщины. – Вот это тебе повезло. Я сидел здесь всю зиму, и мне никто ничего не дал.

Элис так опешила, что даже не нашлась с ответом. Этель, видимо поняв, что ей не стоило так сразу во всем признаваться, тоже молчала. Собаки у загона, завидев их, стали рваться с привязи, расшатывая колышки. Наконец Элис обратилась к Генри:

– Я думала, у тебя есть свой участок на Бонанзе.

– Есть, – кивнул Генри. – В декабре я позволил себе отлучиться на пару дней и застолбил пятьдесят восьмой участок на Бонанзе. Ты бы как-нибудь сходила на него посмотреть, оно того стоит. По ценности примерно как кусок ледника в двух шагах от Северного полюса.

У дома Этель оставила их и пошла обратно к ямам. Конечно, она хотела найти Кларенса, прежде чем Генри повсюду растрезвонит новость.

Оставшись одна, Элис почувствовала, что сгорает от стыда. Она злилась на себя за то, что начала этот разговор. Злилась на Этель за то, что та неправильно ее поняла и слишком рано открыла правду. Злилась на Кларенса, представляя, как он прямо сейчас воспримет эту весть. Она раскрыла дневник, но тут же отложила его в сторону. Потом достала почтовую бумагу, решив написать, что они добрались, но не смогла придумать даже радостного приветствия. В голове снова зазвучали гневные слова Генри, но на этот раз ее собственный голос резко ответил: очень жаль, что ты провел здесь всю зиму и думаешь, что кто-то тебе что-то за это должен. Очень жаль, что ты полгода, как нянька, караулил золото своего брата. Очень жаль, что ты поверил, будто если ты все серые дни напролет с ноября по март выкапывал гравий, промывал его и держал в руках золото, то теперь оно принадлежит тебе. Очень жаль, что ты так и не выучил американский урок: не имеет значения, на какой земле ты спишь и что ты добыл из нее собственными руками, значение имеет только одно – бумажка с текстом на английском. Имя, дата и подпись – как на той купчей, что лежит у меня в клеенчатом кошельке.