Мы заправились на безвоздушной каменистой равнине, что служила Европе космодромом. Юпитер, казалось, заполнял собой всё небо. Глубокий космос был для нас в новинку, и мы ещё никогда не садились на планету или спутник, находящийся так близко к столь массивному светилу. У нескольких человек начались приступы головокружения — их мозг отказывался верить, что мы стоим правильно, когда они смотрели вверх на этот адски огромный шар в небе. Это была одна из вечных опасностей Европы. Достаточно было смотреть подольше — и рассудок начинал сдавать.

Одним из наших пассажиров был шахтёр, у которого так и поехала крыша. Второй — служитель Трипланетной Медицинской Миссии, организовавшей крошечную базу на спутнике. Иначе говоря, присматривающий за ним санитар.

Психопат поднялся на борт в смирительной рубашке, и на его лице застыло озадаченное выражение, пока он, словно одеревеневший, забирался в нижний шлюз. Сопровождающий выглядел не намного адекватнее. Тем не менее, я был непоколебимо уверен в себе, и недуги моих пассажиров меня нисколько не тревожили.

Я деловито занялся подсчётами своей воображаемой прибыли, как только мы оторвались от поверхности. Сказать, что я был доволен собой, было бы преуменьшением. «Клем» рванула в небо, словно тоскующий по дому ангел из притчи, а её атомные двигатели мерно пульсировали под чуткой опекой Холкомба и его команды техников. Мы со Свенсоном вывели корабль на гиперболическую траекторию парой изящных движений графитовых стержней, и Юпитер занял положенное место точно позади нас. Всё складывалось чересчур легко…

Спустя неделю мы пересекли внешнюю границу Пояса. «Клем» проскользнула между двумя скальными глыбами, и мы оказались внутри. В течение нескольких часов на экранах было чисто, а затем начался настоящий град! На этот раз свободный коридор, выпадающий один раз на тысячу, нас не ждал. Я узнал, что на самом деле означает пересечение Пояса, и быстро. Мы со Свенсоном сидели у пультов, не отрывая глаз от экранов, а пот струился по нашим спинам. Ледяной пот, пропитанный запахом страха.

«Клем» вздрагивала и сотрясалась из-за того, что мы швыряли её из стороны в сторону, уворачиваясь и петляя, чтобы избежать столкновения с глыбами, что неслись на нас из ниоткуда. Это продолжалось час за мучительным часом, пока наши тела не стали ныть от постоянной тряски.

Мы уже почти выбрались, когда за спиной с грохотом распахнулся люк, и на нас обрушилась вопящая, визжащая человеческая фигура! В одно мгновение я понял, что произошло: тряска корабля, должно быть, оглушила сопровождающего, а безумный старатель сумел освободиться. Он добрался до командной палубы, рыдая от смеси ярости и ужаса. В своём помрачённом рассудке он связал виражи корабля с людьми, им управляющими, и пришёл в яростное исступление. В течение пяти кошмарных минут мы со Свенсоном боролись с ним, пытаясь одновременно защититься самим и удержать «Клем» на расстоянии от вездесущих астероидов, беспрерывно возникавших на экранах!

В конце концов Свенсон сумел нанести точный удар одним из своих кулачищ, подобных кувалде, и псих отлетел через всю командную палубу, с тошнотворным звуком врезавшись головой в острый край шкафчиков для скафандров. Он осел на пол, словно куль с мукой. Мне не нужно было к нему прикасаться, чтобы понять — он мёртв…

Но дело уже было сделано. Корабль сбился с курса, развернувшись боком к оси траектории, и полностью утратил возможность маневрировать. Я рванулся к пультам управления, заметив небольшой астероид, несущийся прямо на нас. Схватился за нужный рычаг, но было уже поздно. Раздался оглушительный скрежет раздираемого металла, и каменный снаряд вонзился в бок «Клем». Свет мигнул и погас, послышался свистящий звук вырывающегося из пробитых отсеков воздуха. Затем сработала система автоматического контроля повреждений, и по всему кораблю прокатился грохот захлопывающихся герметичных дверей. Светящиеся лампочки индикаторов на панели замигали как сумасшедшие, а стрелка датчика мощности ударилась об ограничитель и в одно мгновение отскочила к нулю. Затем наступила тишина. «Клем» замерла в космосе…

Несколько мгновений мы со Свенсоном, ошеломленные, сидели на палубе, уставившись друг на друга. На лице пропойцы застыло выражение шокированного неверия. Уверен, на моём — тоже. Сколько бы раз ни сталкивался человек с угрозой насильственной смерти, разум отказывается принять подлинную неотвратимость неминуемой гибели. Мы никогда не можем до конца осознать, что «вот и всё!» В каком‑то уголке сознания всегда теплится мысль: конец ещё не наступил.

Так было и в этот раз. Мы просто не могли поверить в то, что с нами случилось. Наш корабль был искорежен, шансов на спасение почти не осталось, но мы отказывались это принять.

К Свенсону вернулось подобие здравого смысла, и он вытащил из шкафчика два скафандра. В напряженной тишине мы натянули их и направились к закрытому люку. Я понятия не имел, насколько сильно пострадала «Клем», но, когда всё потеряно, остаётся надежда, так что я должен был это выяснить.

Мы вскрыли люк и пронаблюдали за тем, как воздух с ледяным облачком пара устремился в тёмный коридор. Пробоина в корпусе была огромной. Я понял это, потому что сонар в моём скафандре не улавливал никакого шипения.

Нашей целью была реакторная шахта с её драгоценным активным отсеком. Если она не повреждена, шанс ещё оставался. К счастью, столкновение произошло, когда мы были уже почти на выходе из Пояса, так что, кроме изредка ударявших о корпус мелких осколков, пространство вокруг было чистым.

По пути к шахте мы заглянули к санитару. Он погиб от удушья: лицо посинело и распухло от внутреннего давления. Псих заклинил герметичный люк их отсека каким-то предметом багажа, из‑за этого система безопасности не сработала, когда начал уходить воздух.

Мы оставили его там и двинулись дальше по трапу. Немного погодя мы встретили трех человек в скафандрах, и я вздохнул с облегчением. Это были Холкомб и двое его техников из шахты. Отстояв вахту, они находились в кубрике в носовой части корабля, когда в нас врезался астероид. Теперь они пытались пробиться в шахту через сильно искореженный и оплавленный люк.

Судя по состоянию стен и палубных плит, я понял, что мы, должно быть, находимся очень близко к тому месту, где космическая глыба пронзила корабль. Даже здесь, вдали от пробоины, наши наручные дозиметры раздражённо щёлкали — значит, удар пришёлся по реактору или рядом с ним. Достаточно близко, чтобы деформировать изоляционные пластины.

Я послал Свенсона и одного из реакторщиков вниз, в кладовку за резаками, и, как только они вернулись, мы начали вскрывать шахту. Даже с атомными резаками это заняло у нас много времени, ведь её стенки были из свинцованного сталь-алюминия толщиной в фут.

Наконец, раскалённый кусок люка отвалился, и меня охватил приступ головокружения. Казалось, я вот-вот шагну сквозь образовавшийся проём в вечность. Рядом с люком зияла зазубренная пробоина, пронзившая половину окружности корабля — от реакторной шахты до открытого космоса. Словно гигантская рука вдавила стальной палец в цилиндр из масла. Зазубренные края пробоины оплавились, превратившись в причудливые сталактиты. А за ними сияли звёзды на фоне размытой туманности Млечного Пути. Мы смотрели, как они лениво двигаются по неровному лоскуту космоса. «Клем» медленно вращалась вокруг своей оси, став частью бесконечного течения космической пыли, из которой состоял Пояс.

Я шагнул внутрь шахты. Нужно было оценить ущерб, ведь спасательные модули никак не могли доставить нас на Марс. На них не было атомных двигателей, и их запас хода был крайне мал… от силы пятьсот тысяч миль.

Остатки астероида представляли собой застывшую массу пористой лавы, заполонившую нижнюю часть шахты. Повсюду по палубе были разбросаны обломки механизмов и осколки обшивки. Реакторщики, находившиеся в шахте в момент столкновения, теперь, возможно, представляли собой эти обугленные комья, прилипшие к стенкам… Я не хотел этого знать.