Круга через несколько дворов провели к главному зданию. Во дворах № 3 и № 4 на кирпичной стене были мелом нарисованы силуэты приговоренных к казни людей – для учебной стрельбы. По старинной русской легенде, первое, что видит rastreliany [расстрелянный], попадая в «мир иной» (пожалуйста, не перебивайте, это преждевременно, уберите руки), – это не сонм обычных «теней» или «духов», или отталкивающе близких, невыразимо близких и невыразимо отталкивающих близких в старомодных одеждах, как вы могли бы подумать, а своего рода медленный и безмолвный балет, приветственную группу таких вот меловых силуэтов, волнообразно покачивающихся при движении, вроде прозрачных инфузорий; впрочем, долой эти мрачные суеверия.

Вошли в здание, и Круг оказался в необыкновенно пустой комнате. Совершенно круглая, с хорошо выскобленным цементным полом комната. Его конвоиры исчезли так внезапно, что, будь он героем романа, он вполне мог бы подумать, что все эти странные события и прочее – какое-то зловещее видение или что-то вроде того. У него пульсирующей болью болела голова: тот вид мигрени, при которой кажется, что боль выходит за пределы одной части головы, как краски в дешевых комиксах, и не полностью заполняет пространство другой ее части; и эта тупая пульсация повторяла: один, один, один, все никак не достигая двух, никогда. Из четырех дверей, расположенных в этой круглой комнате по сторонам света, только одна, одна, одна не была заперта. Круг толкнул ее.

«Да?» – сказал бледноликий человек, не отрывая глаз от пресс-промакивателя, которым он прокатывал то, что только что написал.

«Я требую немедленных действий», – сказал Круг.

Чиновник посмотрел на него усталыми слезящимися глазами.

«Мое имя – Конкордий Филадельфович Колокололитейщиков, – сказал он, – но все зовут меня Кол. Прошу садиться».

«Я…» – начал Круг заново.

Покачав головой, Кол торопливо выбрал необходимые бланки:

«Погодите, сперва нужно ответить на все вопросы. Ваше имя?»

«Адам Круг. Не могли бы вы, пожалуйста, распорядиться, чтобы сюда немедленно доставили моего ребенка, немедленно —»

«Немного терпения, – сказал Кол, обмакивая перо. – Согласен, процедура довольно утомительная, но чем скорее мы с ней покончим, тем лучше. Итак, К, р, у, г. Возраст?»

«А будет ли нужда во всем этом вздоре, если я сразу скажу, что изменил свое решение?»

«Нужда будет в любом случае. Пол – мужской. Брови – кустистые. Имя отца?»

«Такое же, как у меня, будьте вы прокляты».

«Спокойнее, спокойнее, не надо меня проклинать. Я устал не меньше вашего. Вероисповедание?»

«Прочерк».

«Прочерк – это не ответ. Закон требует, чтобы всякий мужчина декларировал свою религиозную принадлежность. Католик? Виталист? Протестант?»

«Мне нечего ответить».

«Милостивый государь, вас хотя бы крестили?»

«Я не понимаю, о чем вы говорите».

«Ну это уже ни в какие – Вот, смотрите, я обязан здесь что-нибудь написать».

«Сколько еще осталось вопросов? Вы что, – указывает лихорадочно дрожащим пальцем на страницу, – должны заполнить все это?»

«Боюсь, что так».

«В таком случае я отказываюсь продолжать. Я нахожусь здесь, чтобы сделать заявление чрезвычайной важности, а вы отнимаете у меня время на всякий вздор».

«Вздор – это грубое слово».

«Послушайте, я подпишу что угодно, если мой сын —»

«У вас один ребенок?»

«Да, мальчик восьми лет».

«Нежный возраст. Понимаю, как вам сейчас нелегко, сударь. Я хочу сказать, что я сам отец и все такое. Однако я могу вас заверить, что ваш мальчик в полной безопасности».

«Ничего подобного! – вскричал Круг. – Вы подрядили двух подонков —»

«Я никого не подряжал. Перед вами обычный чиновник, с трудом сводящий концы с концами. Если хотите знать, я глубоко сожалею обо всем, что произошло в русской литературе».

«Все равно, на ком бы ни лежала ответственность, он должен решить: либо я умолкаю навсегда, либо же я говорю, подписываю, присягаю – делаю все, что желает правительство. Но делать все это, и даже больше, я стану только при условии, что мой ребенок будет немедленно доставлен сюда, в эту комнату».

Кол задумался. Дело принимало неожиданный оборот.

«Дело приняло неожиданный оборот, – медленно проговорил он, – но, полагаю, вы правы. Видите ли, стандартная процедура приблизительно такова: сперва требуется заполнить бланки, потом вы идете в свою камеру. Там у вас происходит задушевный разговор с сокамерником – нашим агентом, само собой. Затем около двух часов ночи вас пробуждают от тягостного сна, и я снова начинаю допрос. Компетентные люди сошлись во мнении, что вы должны сломаться между шестью сорока и четвертью восьмого. Наш метеоролог предсказал особенно унылый рассвет. Д-р Александер, ваш коллега, согласился перевести на обыденный язык ваши загадочные высказывания, ведь никто не мог предвидеть такой прямоты, такого… Полагаю, я могу еще добавить, что вам дали бы послушать детский голос, издающий стоны притворной боли. Мы это отрепетировали с моими детишками, – они будут горько разочарованы. Вы действительно намерены подтвердить, что готовы присягнуть на верность государству и все такое прочее, если —»

«Вам лучше поторопиться. Кошмар может выйти из-под контроля».

«Хорошо-хорошо, разумеется, я немедленно распоряжусь. Такое отношение нас полностью удовлетворяет. Наша замечательная тюрьма сделала из вас человека. Весьма и весьма отрадно. А меня можно поздравить с тем, что я так быстро вас сломал. Прошу меня извинить».

Он встал (приземистый щуплый служащий с бледной головой и пилообразными челюстями), раздвинул складки бархатной портьеры, и пленник остался наедине со своим тупым «один, один, один». Картотечный шкаф скрывал вход, которым Круг воспользовался несколькими минутами ранее. То, что выглядело как занавешенное окно, оказалось занавешенным зеркалом. Он поправил воротник халата.

Прошло четыре года. Затем разрозненные части столетия. Обрывки разорванного времени. Скажем, всего двадцать два года. Дуб перед старой часовней лишился всех птиц; один только несгибаемый Круг не изменился.

Сначала портьера слегка всколыхнулась, или встопорщилась, или все это вместе, потом возникла его видимая рука, и только после этого вновь явился сам Конкордий Филадельфович. Он выглядел довольным.

«Ваш мальчик вот-вот будет здесь, мигнуть не успеете, – бодро сказал он. – Все испытывают большое облегчение. За ним присматривала опытная нянька. Говорит, малыш вел себя довольно плохо. Трудный ребенок, смею думать? Кстати, меня попросили узнать: желаете ли вы сами составить речь и заранее подать ее на рассмотрение или же используете готовый материал?»

«Материал. Я ужасно хочу пить».

«Сейчас мы немного закусим. А пока еще один вопрос. Вот несколько бумаг, которые нужно подписать. Давайте-ка приступим».

«Не раньше, чем я увижу своего ребенка».

«Вы, сударь, будете нарасхват, заверяю вас. Один-другой газетчик уже наверняка ошивается где-то здесь. Ух, как же мы все волновались! Мы думали, что университет никогда больше не откроется. А завтра, я полагаю, пройдут студенческие демонстрации, шествия, публичные возблагодарения. Знаете ли вы д’Абрикосова, киношного постановщика? Так вот он сказал, что всегда верил, что вы вдруг осознаете величие государства и все такое. Он сказал, что это как la grâce^[89] в религии. Откровение. И сказал, что очень нелегко объяснить суть тому, кто не испытал этого внезапного ослепительного удара истины. Лично я счастлив, что мне выпала честь стать свидетелем вашего замечательного превращения. Все еще дуетесь? Будет вам, давайте разгладим эти морщины. Чу! Музыка!»

По всей видимости, он нажал какую-то кнопку или повернул колесико, потому что откуда-то вдруг раздались трубно-блудные звуки, и славный малый добавил благоговейным шепотом:

«Музыка в вашу честь».

Ликованье инструментов, однако, заглушила пронзительная телефонная трель. Очевидно, то были судьбоносные новости, потому что Кол положил трубку триумфальным взмахом руки и пригласительным жестом указал Кругу на спрятанную за портьерой дверь. После вас.