— Не сердись, Франца, я ведь только хотел показать его тебе, вовсе не для того, чтобы эти гады и тебя убили.

— Спасибо тебе, Марко, — ответила она, тоже вставая с земли.

— Сколько их еще у тебя в лесу? — спросил тот.

— Четверо, Марко. Случится везти кого-нибудь, позови, если не пожалеешь зубов, — попросила Яковчиха, на что Плестеняк ответил:

— Позову, Яковчиха, позову. — И добродушно усмехнулся: — Ведь они мне выбили два последних, больше ни одного не осталось. Но если бы и осталось, Яковчиха, сдается мне, зубы потерять не так больно, как сына? — И погнал вола дальше. Яковчиха кинулась за телегой, за сыром, схватилась за обод, чтобы еще раз попрощаться со своим первенцем, но солдат снова свалил ее на землю. Она упала под телегу, мертвый сын проехал над ней; девочки втащили ее в дом и облили водой…

— Лойзе, мой третий, пришел ко мне на день рождения. Пришел один, остальные не смогли. В этот день я всегда что-нибудь пекла и вина доставала, чтобы выпить вместе с детьми.

…Стояла весна, и черешни буйно цвели, старые черешни возле дома Яковчихи. Вот только день был дождливый. Лойзе сидел наверху, в комнате, две сестры были с ним, а третья караулила, не идут ли немцы. Вообще-то в Подлесе всегда знали о приближении врага: по всей округе возле Урбана ребятишки бежали от деревни к деревне, от дома к дому, не забывая самых отдаленных, чтобы сообщить о приходе немцев. Яковчиха угощала своего любимца всем, чем только могла. Счастливая, с улыбкой на губах, сидела она напротив него. Он был сердечный парень, веселый, живой, самый живой среди всех…

— Война скоро кончится! — уверял он. — Разобьем немцев, вернемся из леса домой. А потом все уйдем в долину, в город, без всяких корзин, мама! — и весело смеялся.

Какой-то мальчишка летел по деревне и вопил во весь голос: «Немцы, немцы идут!» В комнату ворвалась Минка, сторожившая во дворе, и закричала:

— Немцы рядом, возле самого дома.

Лойзе кинулся в сени, к окну, глянул во двор и понял, что тут ему не пробиться. Он бросился обратно в комнату, горько усмехнувшись, обнял мать:

— Ты только не беспокойся! — И метнулся к открытому окну. Лойзе прыгнул вниз, а мать кинулась по лестнице в сени закрыть входную дверь. В этот момент загремели выстрелы. Минка, которая собиралась прыгнуть вслед за Лойзе, замерев, стояла у окна, пока выстрелы не загнали ее в глубь комнаты. Она скатилась по ступенькам в сени и с ужасом кричала:

— Мама, его убили, мама, его убили, убили… — Вот так кричала и кричала, не переставая.

Вместе с дочерьми Яковчиха выбежала из дома. Два солдата тащили Лойзе к дороге, словно убитого зверя. Яковчиха кинулась на труп сына; как и в первый раз, ее избивали прикладами, пока она не осталась лежать в грязи и в воде, ручейком стекавшей по дороге. Девочки перетащили мать к дому, туда, где посуше. Миртову пришлось дать телегу и вола. Лойзе бросили на телегу.

Минка подбежала к старой черешне, под которой погиб Лойзе, и сломала цветущую ветку. Положила ее на тело брата, будто хотела прикрыть его цветами. Солдат ударил ее прикладом, и она упала на дорогу, в грязь и воду. Но ветка черешни осталась у брата. Говорили, что ее видели в долине…

— А Венцель заживо сгорел в каком-то доме, ты помнишь, Алеш? — словно спросила она.

— Сгорел живьем, — подтвердил Луканц, он сидел совсем бледный. — Они вчетвером забрались на старую мельницу, смертельно устали, вот и уснули, не оставив караульного. Кто-то их выдал. Сдаваться они не захотели. Убили и ранили с десяток немцев.

— А Стане взяли в плен, — продолжала она, словно позабыв о сгоревшем. — Его долго мучили, мясо так и свисало с него клочьями. Лица было не узнать, остался только один глаз, второй вытек. Они хотели, чтобы он всех выдал. И еще они хотели, чтобы он им сказал, кто убил Йошта Яковца.

— Да ведь Йошт Яковец разбился недалеко от лиственниц, там, на вершине. Поскользнулся у скалы, — не сказал, почти выдохнул Яка.

Яковчиха глянула на художника, словно упрекая его за то, что помешал ей говорить. От боли ее лицо стало еще серьезнее и печальнее, и все-таки это было лицо человека, который победил в себе что-то очень страшное. Она спросила:

— По желанию людей ты поставил на этом месте распятье, так? — И не сводя с Якоба глаз, она продолжала свою исповедь; суровые слова падали в неподвижную, глухую тишину:

— Йошта Яковца убила я, своими собственными руками, потому что он стал предателем.

Яковчиха перевела взгляд с Якоба, у которого захватило дух, на Алеша Луканца, смотревшего на нее изумленно, с приоткрытым ртом, а затем — на священника Петера Заврха и, мгновение помолчав, шепотом повторила:

— Йошта, своего мужа, убила я, Петер.

Потом она резко повернулась к Луканцу, спокойная, как будто это и не она вовсе только что обращалась к священнику, и спросила у Алеша:

— Скажи, Алеш, Стане кого-нибудь выдал?

— Мама, — запротестовал Алеш, — ваши дети никого не выдали. Тем более Стане — ведь он был комиссаром.

— Значит, не выдал, — кивнула она удовлетворенно. — Я слышала, его расстреляли где-то возле Литии.

— Мучили, а потом расстреляли, — уточнил Алеш.

— А мне так и не удалось узнать, где его похоронили, — сокрушенно сказала она, как будто это больше всего печалило ее.

— Этого многие не знают, мама, очень многие, — ответил Алеш.

— Мертвым все равно, где лежать, — продолжала она. — Когда человек умер, родные места да и вообще весь мир теряют для него свою красоту… А они со мной, здесь, на стене. Стою перед ними, и представляется мне, что эта комната — их вечный дом. Дом, — подчеркнула она, — а не кладбище. Место, куда дети приходят играть, когда на улице идет дождь. Здесь я их родила, здесь они росли, а сейчас вернулись сюда навсегда. Мне все чудится, будто они живые. Когда я вхожу, кто-нибудь из них улыбается мне, а то все рассядутся вокруг стола и разговаривают со мной.

— Яковчиха, — перебил ее Петер Заврх, он совсем потерял терпение. — Тебе не кажется, что было бы лучше прекратить этот разговор? В конце концов я не за этим сюда пришел. — Он попытался встать, намереваясь уйти, но не смог. Его руки беспокойно шарили по столу. Он словно искал, за что бы ему ухватиться, чувствуя, как от него ускользает что-то главное, существенное. А несчастный художник не смог придумать ничего умнее, как сказать Петеру Заврху:

— Давай, священник, выпей, вишневка домашняя, Фабиянкина. — И сунул ему под нос полный стакан настойки. Священник потерянно уставился на художника, как будто не узнавал его. Против своей воли он протянул руку за стаканом и даже чокнулся с Якобом и Алешем, обескураженными, наверно, не меньше, чем он. Яковчиха дала знак Якобу, который поспешил наполнить стаканы. Тогда она обратилась к Петеру:

— Выпьем, Раковчев, — и, подняв стакан, чокнулась со священником. Окончательно сконфуженный Петер Заврх жалобно посмотрел на своих спутников, потом выпил, словно это был приказ свыше. Яковчиха внезапно поднялась, худая, маленькая и вместе с тем — высокая, прямая, гордая, показывая им, а с ними и всему миру, что она умеет устоять в горе, в несчастье.

Подобно тени подошла она к священнику, слегка дотронулась до его плеча, а затем опустила на него свою узкую костлявую ладонь с длинными высохшими пальцами. Наклонившись, шепнула ему на ухо:

— Пойдем, Раковчев!

— Куда?

Растерянный священник готов был откликнуться на любой ее зов.

— Раковчев, — сказала она все так же тихо, — пойдем, выслушай мою исповедь до конца.

— О чем еще? — спросил он. — Твои истории мне не нужны.

— А что же тебе нужно? — осведомилась она. — Грехи? Какие? Кража? Не краду. Прелюбодеяние? Для этого я чересчур стара. Пока была замужем, была верна мужу, а до замужества знала только Раковчева, студента, и этот грех тебе известен. Других мужчин не знала. Сплетни? Сплетнями я не занимаюсь. Не верю в бога? Но я ни во что не верю. Нет в моем сердце никакой веры, Раковчев. Так чего же ты от меня хочешь? Какие грехи собираешься мне отпускать? Но все равно, дорогой Петер, раз уж так случилось, я расскажу тебе