— Пусть те и доят, кому все не по нраву!
Я хорошо запомнил эти слова, со мной говорили как с батраком или с кем-то, кто и думать не смеет о том, что ему придется хозяйничать в доме. А Туника явно сторонилась меня, она спешила увернуться, если наши пути сходились.
Да, было невыносимо, временами мне казалось, будто все знают, как умер Топлек, — но тяжелее всего было видеть Тунику. Поэтому у меня и вырвался вздох, сам не ведаю как, когда я заметил, что она на миг остановилась, глядя на деревья в саду.
— Бедная Туника!
В этот момент мне было настолько ее жаль, что я не мог сладить с собой и не сказать ей словечка. Она вздохнула и стремительно, как только могла, пошла прочь; закрыла лицо фартуком, но не заплакала — я знаю, я долго не спускал с нее глаз, пока она не скрылась из виду.
А самое невыносимое началось, когда приехал Рудл, старший брат покойного, тот самый, что до женитьбы Топлека взял за себя двоюродную сестру Топлечки. Он явился так, будто и дом и земля принадлежали ему и будто теперь, когда Топлек покинул сию юдоль скорби, нужно было установить в доме порядок. Он появился в субботу вечером, прошел по полям вместе с женой и детьми, сплошь девочками — у него был один парень, да поговаривали, что у того с головой не все в порядке, — ни на кого не поглядев, даже на Топлечку, та затаилась в сенях, направился прямо в горницу, где лежал его брат. Приподнял покров, окропил покойника святой водой и перекрестил, причем так истово и сурово, точно боялся, что брат воскреснет и станет его по ночам преследовать; постоял у гроба, прочел одну или две молитвы, повернулся и вышел в сени, там он надел на голову шапку. Топлечка вытерла руки, она сделала это раньше, а теперь вытерла снова, будто одного раза было недостаточно, а вытерла их для того, чтобы поздороваться с Рудлом. Но Топлеков брат оставался неприступным, возвышаясь над ней, будто вовсе ее не замечая, сунул руки в карманы и угрюмо, словно обращаясь к сеням, не к живому человеку, спросил:
— Чего он у вас так жутко зевает? Могли б подвязать челюсть, а…
Он собирался что-то добавить, но, видно, передумал и, вытащив из кармана правую руку, махнул ею: дескать, нет смысла да и жаль попусту тратить слова, самое разумное помолчать.
— Иисусе Христе, господи наш, — выдохнула Топлечка так громко, как мне еще не доводилось слышать, и опустила передник. — Что поделаешь, если кончина ему вышла такая?
Она явно не собиралась уступать.
Брат Топлека еще выше задрал голову, вытянул шею, посмотрел на закопченный потолок и изрек:
— Ну да, вы, бабы, никогда ничего не можете, а Францл вот мертв.
Топлечка промолчала и не пошевелилась. Я повернулся и ушел в кухню, оставляя их один на один. Но мне было слышно, как мужик опять затянул:
— Жутко зевает! А вы где были, когда он кончался?
Я омертвел, меня обдало жаром. Я услышал, как женщина зашмыгала носом и, вытирая слезы, стала рассказывать историю, которую в тот день с утра до вечера она повторяла бессчетное количество раз и слышать которую становилось все более невыносимо. Это была сплошь выдумка о том, как муж ее позвал, как она встала, оделась и пошла приготовить ему напиток, как принесла ему этот напиток, а он принял все вместе, напиток и лекарства, и будто… будто выглядел он вполне нормально. Потом она вышла в кухню взглянуть на огонь в очаге — когда просыпаешься посреди ночи, голова всегда дурная! — а потом легла, и все это время, пока лежала, ей казалось странным, почему он не стонет — он стонал ночи напролет! — и будто не было у нее покоя; тогда она опять встала, пошла к нему и хотела сунуть под одеяло его руку, которую он высунул наружу, — упокой господи его душеньку! — и увидела, что уже наступил конец и уснул он навеки.
— Ох, Иисусе Христе, — заканчивала она, — тяжелая, лихая болезнь у него была, а умирал он легко, погас как свечка, даже крикнуть не успел.
Это была ловко составленная история, в которой все время подчеркивалось, что она дважды выходила на кухню — один раз приготовить напиток, другой раз взглянуть на огонь.
А пока она рассказывала, из горницы вышла его жена, следом за ней — дочери, и Топлеков брат вовсе неожиданно, почти с нежностью в голосе произнес:
— Ничего не поделаешь! Знать, пробил его час, избавился от мук.
— Несчастная ты, Зефа, несчастная, — заголосила его жена, подходя к Топлечке. — И у Гечевых такая ж беда, только Гечевка с малыми детьми осталась. А твои, Зефа, уже помощницы в доме.
— Ой, господи… — Топлечка с нахлынувшими слезами вдруг кинулась к сестре на грудь и во весь голос безутешно зарыдала. Это были совсем иные слезы, чем те, что я слышал ночью, на рассвете, теперь это был подлинный плач, надрывавший душу. Родственница вытирала глаза платком, который держала в руках, даже когда шла через поля, наконец и она тоже горько зарыдала.
Топлеков брат проглотил слюну и отвернулся, не желая видеть бабские слезы, у его девочек увлажнились глаза, а я поспешил выбраться из кухни мимо всей этой голосящей компании. Не было у меня ни малейшего желания слышать, как старший Топлек обругает меня — побаивался я неведомо по какой причине, как бы Топлечка, пуская слезы перед родней, перед братом покойного и своей двоюродной сестрой, невзначай не проговорилась и не покаялась, как все было на самом деле, ткнув при этом в меня пальцем. Потому что, бывая вне себя от волнения, она не удерживала и капли разума у себя в голове.
Я часто вспоминал потом об этих своих страхах, и мне неизменно становилось жутко, хотя я тут же убеждал себя, будто такое не могло произойти; я утешал и успокаивал себя тем, что, дескать, Топлечка слишком разумная и предусмотрительная баба, что она, в конце концов, опытная и понимает, на что идет. В ту субботу и воскресенье я не спускал с нее глаз; все время, пока родня находилась в доме, страх не оставлял меня, словно взнуздав, — ведь только мы с нею и знали, что случилось на самом деле и как умер Топлек.
Вечером, когда Цафовка завела свои молитвы, которым не было ни конца ни края, я встал под часами, которые остановили, между дверью и печью, и поверх обнаженных мужских голов и льняных женских платков смотрел, как посреди комнаты в гробу покоится Топлек со сложенными на груди руками, зажав костлявыми пальцами четки, а в изголовье у него горят две свечи, толстая восковая и тонкая сальная. Народу, соседей и родственников битком набилось в горнице и в сенях. Цафовка неторопливо и певуче читала молитвы, присутствовавшие вразнобой отвечали ей, так что казалось, будто мы стоим в церкви на вечерней мессе. Я пробрался к стене, чтоб никто меня не видел, и не удержался, разыскал взглядом Топлечку. Она стояла у гроба, позади Ханы и Туники, и то и дело взглядывала поверх покойника и горевших свечей в окно, завешенное красными занавесками. Туника вдруг переламывалась, словно рыдания пригибали ее к земле, а Топлечка часто-часто доставала платок, вытирала глаза и поправляла волосы.
Наблюдая за ней, я скорее чувствовал, чем видел, что испытывает эта женщина сейчас, стоя возле покойного мужа, с которым она жила и которому рожала детей и который умер вот так — у нее на глазах. Меня пугало, когда она в эти дни заходила в хлев — а приходила она чуть ли не больше, чем у меня на руках пальцев, — и вертелась вокруг меня, словно желая что-то сказать, а потом уходила, так и не произнеся ни слова. И еще потом, когда они бросились с сестрой друг другу на грудь, я испугался, что она не удержится и все разболтает, но теперь-то я начинал понимать, что эти ее постоянно мокрые глаза, вопли и всхлипы необходимы ей, именно так должны себя вести женщины на похоронах. Откуда-то, не знаю откуда, мне пришла в голову мысль, что вдовы ведут себя так, как нужно окружающим и как велит обычай, а все остальное, что́ бы где ни происходило, остается навсегда скрытым от чужих глаз, так же как Топлечка скрывает сейчас свои истинные чувства за личиной горя и скорби. И хотя в последние перед теми событиями ночи мне очень хотелось, чтоб она приходила ко мне, и даже после всего происшедшего это желание не исчезло и не ослабело, я чувствовал, вернее, понимал рассудком, что до добра это не доведет и что наступит конец тому, что столь дико началось. Такие мысли мелькали у меня в голове, и я понимал, что, вероятнее всего, не смогу с ней порвать, хотя и чувствовал, что как женщина она все менее меня привлекает, — а как я стану без нее жить, тоже не укладывалось у меня в голове.
