-- Пусть я буду хорунжий...

 И эта боль отдавалась в голове, в мозгу, силящемся напрасно понять то, чего понять было никак нельзя.

 -- Будет! -- крикнул Урус.

 -- Как твоя милость хочет, -- сказали запорожцы.

 Они одели шапки и, подобрав поводья, тронули лошадей вперед.

 -- Нельзя! -- крикнул Урус, высвободил руки из-за спины и одну сунул за пазуху, а другою взялся за рукоятку сабли.

 Он стал отступать перед запорожцами под арку ворот и что-то тащил из-за пазухи, оглядываясь в то же время назад.

 -- Не пускать! -- крикнул он и вытащил из-за пазухи длинный с тонким стволом пистолет.

 Под аркой теперь было совсем темно. Луна поднялась выше и светила через край стены на дорогу, по которой приехали запорожцы.

 Запорожцы переглянулись, натянули поводья, и один из них крикнул:

 -- Да, ты, что-ж, твоя милость, ты, может, думаешь, что мы вдвоем бросимся на весь город?

 -- А хоть бы вас и совсем не было, -- проворчал Урус из-под арки, -- мы его и без вас убережем. Тут тебе не Тушино.

 -- Тушино -- не Тушино, -- сказал запорожец, -- а, небось, он не ваш, а наш. Миром мазанный. Он, небось, христианин. А так-то ты его слуг принимаешь?

 Под аркой несколько голосов заговорило разом:

 -- Ведь божились...

 -- Что они не крещеные, что-ль? Станут Господне имя зря...

 -- Княже, может, и правда от какого боярина...

 -- Спосылать бы кого на царский двор...

 И потом кто-то резким голосом крикнул:

 -- Эй, молодец, а ты скажи, как твоего пана имя, звание?

 -- А звать нашего пана Молчанов! -- крикнул один из запорожцев.

 Под воротами опять заговорили, но вполголоса.

 Трудно было разобрать, о чем говорят там.

 Запорожцы подумали, что, должно быть, у царика дела не совсем хороши: у них, у запорожцев, этого не водилось, да и ни в одном войске не водилось, чтобы простые рядовые казаки где-нибудь на карауле в присутствии начальника караула советовались между собой так, как сейчас советовались караульные Уруса.

 Запорожцы слышали среди других голосов и голос Уруса. Но, судя по тону его голоса, он не сердился и не старался водворить порядок: он тоже советовался.

 Голоса под воротами стихли, и опять вышел Урус. Сердито он спросил, мотнув головой вверх:

 -- Какой это Молчанов?

 -- А что еще в Тушине был... с Салтыковым...

 -- Пропустишь, что ли?

 -- Проезжайте, -- так же сердито сказал Урус.

 Молчанов с собой привел в Калугу действительно около сотни казаков.

 Он им платил хорошее жалованье -- из Азейкиной казны.

 После того, что произошло на Азейкином постоялом дворе, оставаться в Тушине Азейке было невозможно.

 Но нельзя было также и уйти в бега, имея охрану всего из семи запорожцев.

 Не случись того, что случилось, Молчанов мог бы спокойно двинуться в путь, сопровождаемый этими семью запорожцами.

 Но дело осложнилось так, что, казалось, никак не выпутаешься из создавшегося положения, когда по приказанию Молчанова запорожцы обезоружили и перевязали приказных стрельцов.

 От стрельцов можно было бы отделаться гораздо проще. У Молчанова едва было не сорвалось слово, равносильное для стрельцов смертному приговору.

 Но он вовремя сдержался.

 Было легко перебить стрельцов и самим бежать. Но тогда бегство его и Азейки скоро открылось бы. Была бы наряжена погоня, и их где-нибудь настигли бы.

 Молчанов распорядился иначе. Связанных стрельцов поместили в одних из тех саней, на которых стрельцы приехали.

 На другие сани Азейка сложил все свое добро, хранившееся у него в погребе, и бочонок с вином. В эти сани сел он сам и с ним Молчанов. А баб, т.-е. Азейкину дочь и приехавшую с Молчановым еврейку, усадили в возок. За кучера на облучке возка сел один из запорожцев.

 Выехали из Тушина под-вечер, проехали верст пять по большой дороге и свернули в лес.

 Молчанов всю свою жизнь мыкался по разным местам -- и по Москве, и по Украйне, и в Польше.

 Имел он возможность хорошо узнать и запорожцев и знал за ними одну хорошую черту. Если нанимались за деньги и деньги им платили аккуратно, они никогда не изменяли.

 Нанявшихся и изменивших тем, кто их нанял, они презирали и к себе не принимали. Это считалось по-ихнему одно и то же, что украсть у своих.

 Поэтому Молчанов доверился им совершенно.

 Из Тушина им удалось выехать никем незамеченными. Стало-быть, если бы начались от приказа розыски и стали бы допрашивать тушинских мужиков, куда девались посланные за Азейкой стрельцы, мужики сказать об них ничего не могли.

 Тогда посланные с розыском кинулись бы искать след и в конце-концов, всего вернее на след напали бы. Одно могло помочь беглецам укрыться от погони: если бы пошел снег и замел бы следы от саней, от возка и от лошадей, на которых ехали запорожцы. Но рассчитывать только на случай было не в характере Молчанова.

 И он обратился к своим запорожцам с просьбой указать ему где можно достать не семь или десять человек в провожатые... Ему теперь было нужно много народу: он просил сотню или полсотни.

 Стрельцов он не намеревался везти до самой Калуги. Он решил, что выпустить их на волю или расстреляет, -- смотря по тому как покажут обстоятельства, -- отъехав от Тушина верст пятьдесят.

 Он об этом сообщил Азейке, и Азейка такой его план одобрил. Понимал он также, что чем больше у них будет народу, тем вернее будить спасение.

 И хотя ему жалко было расставаться со своим добром, он согласился и с тем, что необходимо принанять к семи провожавшим их казаков еще хоть человек пятьдесят или более.

 Молчанов сам лазил с ним в его погреб, и когда Азейка показал ему хранившееся там богатство, он изумился.

 Он подумал, что Азейка, вероятно, не отдает себе точного отчета, сколько он заработал за время своего корчмарчества в Тушине... Знает, что у него всего много, а сколько много-- не знает.

 Конечно, на те богатства, которыми владел Азейка, нельзя было начать войны.

 Но шум поднять можно было порядочный.

 И еще неизвестно, чем кончился бы этот шум.

 Он убедил Азейку, что все переговоры с запорожцами он будет вести сам. А Азейка чтобы не вмешивался.

 И он так умно и так ловко повел дело, что запорожцы с первого же дня стали смотреть на него не как на человека, которому нужна только охрана, а как на предпринимателя крупного дела, которое, может, быть, будет еще позвончее, чем дела других таких же предпринимателей, вроде прежнего ихнего вождя Сапеги.

 Он сразу взял с ними совсем другой тон, как только они свернули сь дороги в лес.

 Онь велел подать себе коня того из запорожцев, который правил лошадьми, запряженными в возок, и взобрался в седло.

 Шубу он скинул и остался в одном теплом полукафтане. Сверх полукафтана, он надел панцирь с серебряной насечкой.

 В седле казачьей лошади, которую ему подвели, были кобуры для пистолетов.

 Но пистолетов в кобурах не было.

 Он засунул в каждую кобуру по пистолету. Пистолеты были парные и подстать панцирю: украшенные серебром и золотом.

 Все эти вещи он достал от Азейки.

 Оказалось, при этом, что ему хорошо известна польская команда.

 Он ехал позади последних саней, и оттуда ему все было хорошо видно.

 Когда казаки разбредались в стороны, лавируя между деревьями, он покрикивал:

 -- Ровняйся!

 А когда они скучивались, командовал опять, чтобы держали строй. И ругался ни дать, ни взять, как какой-нибудь польский офицер, у которого от частых упражнений в этом в голове только и остались одни командные слова да ругань.

 И свой маленький отряд он расположил как опытный человек.

 Двое запорожцев ехали позади него шагах в ста, а остальные четверо сейчас же за передними санями, которыми правил Азейка.