Нет, в таком вывернутом наизнанку сне Алан более не желал оставаться. Сделал волевой вдох, резко принял вертикальное положение, огляделся по сторонам, пытаясь понять, где находится, что шумит в темноте и какой нерадивый лукавый переставил всю мебель в спальне.

Проклятая Нала со своими мозгоправными тестами. После них впору алгоритм поведения перепрошивать, — и как следует толком не выспишься.

А вот и она сама. Лежит, как ни в чём не бывало — в своём домашнем платье с капюшоном и помпонами на шнурках, без очков, с распущенными волосами. Сама разложила диван (не без помощи Блэка, конечно), сама прилегла посмотреть на сон грядущий фильм, сама же здесь и уснула.

Воздух был сух и прохладен. Холодильник осуждающе ворчал. Телевизор — тот глух и нем, Алан сам его выключил. Он никогда не понимал и оттого презирал тех, кто способен заснуть лишь под мерцание голубого экрана.

В зале витал стойкий запах пастилок Wint O Green Life Savers и Рождества, наступившего до срока. Даже на языке сохранялся их привкус — вообще-то, повинна в этом была на сей раз зубная паста, которой Алан воспользовался перед сном, но ассоциации она вызывала совершенно другие.

Нет, ничего не было. И снова, как будто, по ощущениям было всё.

Была октябрьская сырость за окном, была ранняя ночь и поздняя передача по ТВ — что-то из мира животных, из Би-Би-Си, где бессменный ведущий, сэр Дэвид Аттенборо, в очередной раз воодушевлённо вещал — о коралловом рифе, что ли? — или о какой-то другой не менее грандиозной детали ландшафта, которую «видно из космоса» (его излюбленная фраза!). А Нала добавила, что, по мнению кого-то из альтернативных философов, бог и есть космос, и оттуда ему видны разве что все земные грехи.

— На фоне кораллового рифа (рифа ли?), — добавил Алан. — Красиво.

А потом они не столько смотрели передачу, сколько изучали друг друга — боковым зрением, ненавязчиво, но достаточно пристально. Оба, вполне вероятно, снедаемые одними и теми же вопросами: что сейчас происходит? Как долго продлится? И чем завершится?

Алан понимал, что всё это в большей мере зависит от него — в силу возраста, опыта, харизмы и привычки лидировать.

Симпатичная девушка, думал он. С чувством юмора, с интеллектом, с внутренним стержнем. Пока ещё в поисках себя, но уже на верном пути. И если где-то и свернула немного не туда… то, видимо, в тот момент, когда выбрала его профиль в приложении. Так, что ли, выходило?..

Он пытался умозрительно приспособить Налу к чему-нибудь конкретному — как бухгалтеру жизненно важно внести каждую трату в определённую графу расходов. Алан всегда приспосабливал своё окружение, и на всякого нового человека смотрел как на ресурс.

Полезность знакомства он сходу определял по шкале от одного до десяти, как безнадёжный пикапер — женскую привлекательность (даже если тому ничего не светило ни с «двоечкой», ни уж тем более с «восьмёркой»). При этом откровенно проигрышные варианты Алану не попадались. В его руках человек мог стать ресурсом, даже не ведая своей величины.

Но Нала…

Она ни к чему не приспосабливалась. Ни к стерильно изысканной вылизанной Белгравии, не требовавшей Фотошопа и фильтров, ни к дубовым панелям клуба на Пэлл-Мэлл, ни к его новенькому «Ягуару» с кожаным салоном, запахом мёда акации (если уж она так настаивала — Алан и сам его уловил), табуном лошадей в триста голов и элегантной feline на руле (он так и любил говорить: feline[1], произнося это слово на полтакта медленнее и на полтона отчётливее).

И в то же самое время она вписывалась повсюду, не нуждаясь в избыточных наставлениях и рекомендациях. Чувствуя себя органично не только в его обстановке, но и приглашая в свою.

Да. Она вписывалась и нет. А именно, вписывалась, и делала это на своих условиях — как всегда делал он.

Она могла бы стать огоньком в его жизни. Ворваться в тот самый «дом без окон», коим его окрестила, — гореть ярко и осветить каждый угол. Каждую трещину на стене, паутину на чердаке. Но неминуемо сгорела бы там без следа.

И в тот самый момент, как он это понял, девушка непринуждённо положила руку поверх его. Пальцы скользнули в открытую ладонь, и это невинное прикосновение ошпарило его крутым кипятком. Тем хуже, что, не намеренный выдать своё состояние, он остался неподвижен.

Так, что ли, выглядит эта их хвалёная совесть, баснями о которой закармливали его в детстве?

Могли бы и поберечь слова. Совесть у Алана, между прочим, имелась — но чем больше в угоду какой-то непостижимой воспитательной работе ему пеняли на её отсутствие, тем больше естественным образом она истончалась, выцветала и выгорала. Его считали бессовестным — что и стараться доказывать обратное? Люди любят — о, нет, они обожают, когда жизнь подтверждает их правоту. Алану Блэку не жалко немножко им угодить. Пусть думают, что они всех умнее.

А совесть — та, всё-таки, приходила в неподходящий момент, устраивалась в ногах, ластилась лисой и читала нотации будто сладкие сказки — да все с несчастливым концом. Сейчас, вот, она прикорнула в ладони, куда больше привыкшей сжимать дорогую авторучку, папку с ценными документами, руль машины премиум-класса или рукоять пистолета. Она скромно царапала синими ноготками и взывала к чему-то глубинному, погребённому за налётом цинизма и напускного отвращения ко всему человечеству. Она побуждала смеяться, и плакать, и целовать, целовать…

Это следовало прекратить немедленно. С должным тактом и филигранно, но окончательно.

Да вот только не хотелось. И потом, не так уж это и скверно. Могло выйти что-нибудь путное. Вон, у родителей тоже была крутая разница в возрасте.

Мда. Не самый лучший пример.

«Смешно, конечно, загадывать так всерьёз и надолго», — вскопошилась бы часть подсознания, — а нет, смешного тут ничего. Есть женщины, с которыми время проводишь краткосрочно и жарко, и повторений не ждёшь. А есть, извините, те, с кем слушаешь Нитина Соуни — и не возникает желания выключить.

«Вожаки стаи каждые две минуты находят или ставят свои метки, — безэмоционально поведал диктор с экрана. — Упорно поддерживая линию фронта, они сохраняют свою территорию в безопасности».

Вереница волков бежала по голубому снегу, оставляя рытвины следов. Алан отвлёкся на передачу, усмехнулся: ну и жизнь у вожака! Бегать по лесу и мочиться каждые две минуты. Не позавидуешь.

А потом поймал себя на мысли, что делает, по сути, то же самое — просто более элегантными методами.

И своя волчица у него уже есть. Ну, решила взять ненадолго тайм-аут. Бывает.

Есть и другая, молоденькая, и, в общем-то, тоже его. Свою метку он ей оставил. Метка — это ведь не про секс (как бы ни мнилось дуболобому большинству), а про власть. Есть второе — будет и первое. Это уж вопрос времени.

Будет, решил он, но не сейчас. Для начала бы расквитаться с этим Valebrook, мать его, Heritage Trust. Не то чтобы одно другому мешало, просто есть у всего своя очерёдность. Сначала дела — потом, извольте, награда. Something to look forward to.

А пока — отвечал на прикосновения, брал инициативу, причём так, чтобы выходило пристойно, но не приведи господь робко. Целовал в меру пылко, в меру благоразумно. Не стесняясь и не скрывая своего возбуждения (чтоб уж никто не подумал, что он немощный или бедовый ментально) — но и ясно давая понять, что воспользоваться им не намерен. Потому что так правильно.

Словом, границы на ночь он очертил. Оставалось следить, чтобы никто их не переступал. Даже если хотелось бы.

***

Алан Блэк взглянул на часы при зеленце шального светодиода: 03:19. Поехать домой, что ли, выспаться по-человечески? Погонять поутру лопоухого Томми, чтоб знал, кому кланяться…

Девушка повернулась во сне, потянулась. Опрокинула руку поперёк его торса. Уютно так, непривычно.

«Ладно, чёрт с ним», — подумал Блэк и бухнулся на подушку, обратно.

Конец четвёртой части

[1]Feline — представитель семейства кошачьих.