Наконец он дошёл до культовых слов, повсеместно цитируемых:

Алкоголь, как любовь: первый поцелуй, как магия, второй – сугубо интимный, третий становится рутиной, после чего вы просто срываете с девушки одежду.

— Не знаю насчёт алкоголя, — заметил Алан, никогда не находивший в нём особого очарования, — и уж тем более насчёт любви. И то, и другое относится к зависимостям. Но про женщин это правда. Можно даже без магии.

— Как бы не так, — возразила она тогда, запрокинув голову. — Если для девушки это станет такой же рутиной, она просто не позволит себя раздеть. Есть занятия и получше.

— Ну, хорошо. Как должна звучать эта цитата в исполнении Элеоноры Блэк?

Элли поиграла туфелькой, прежде чем скинуть её на паркет со стуком судейского молотка.

— Первый поцелуй — магия в моменте. Второй — момент оценки. Третий… может и не случиться, если второй ясно показал, что продолжение не имеет смысла.

— Логично, — признал он. — Знаешь, если ты всё ещё хочешь женщину после третьего поцелуя, никакая это не рутина. Если нет — никакая одежда уже не снимается.

Элли чётко понимала, что нуар — это всего лишь перформанс, который даже малая капля здравомыслия разъест подобно кислоте. Чего Алан не мог взять в толк, так это почему тогда при ясной голове её снова и снова тянуло к этим романам? К запутанным делам и роковым красоткам, в которых из рокового были только неутешительные диагнозы. Ну и к прочему «Она вошла, и её ноги были настолько длинны, что в комнату они вошли за неё». Когда он в последний раз выдал такую абсурдную пародию на нуар, Элли запустила в него покетбуком (который он ловко поймал и оставил на шкафу, на самой вершине, куда ей не удалось бы дотянуться без стула).

Возможно, она и себя считала роковой героиней — той, которая знает, что всё кончится плохо, но продолжает играть. Которая хоть и умеет трезво мыслить — но это же её снедает.

А вот Нала такой не была. Не тяготела к року, предпочитая философские споры и юмор.

И красный перец.

***

Алан Блэк ничего не планировал. В таких вещах он позволял себе действовать по наитию — избегая резких движений. Тем не менее, перед тем как отправиться на южный берег, он заглянул домой, сменил костюм на джинсы и футболку, забросил в сумку смену белья и свежую рубашку. И предупредил Томми, что, скорее всего, ночевать будет снова не дома.

[1] Речь идёт об особенностях британской системы правосудия. Solicitor — юрист, работающий с клиентами (консультации, ведение переговоров) и документами. Barrister — юрист, специализирующийся на ведении дел в суде (обычно солиситор собирает материалы дела, готовит документы и передаёт их барристеру, чтобы тот уже выступил с ними в суде). Solicitor advocate (которым и является Алан) — юрист с дополнительной квалификацией Higher Rights of Audience, который, как и barrister, может представлять интересы клиентов в судах высшей инстанции, но его основная сфера деятельности заключается не в этом. Ему не обязательно передавать материалы барристеру, благо он и сам в состоянии справиться с обеими ролями, но в данном конкретном случае клиент предпочёл сотрудничать со своим барристером.

Сцена 46. Audi, vide, tace

Кольцо оказалось из цельного золота — не слишком дорогое, но и не бижутерия.

— Ну что сказать? Finders keepers, — просуммировал Блэк. — Кому-то ты в душу запала. Похвально. А тебе самой как, понравился перформанс? — непринуждённо поинтересовался он, нарочно не акцентируя внимание на её исчезновении.

Вместо ответа Нала вынесла ему чайную розу.

— Вот. Ты просил сохранить.

Он так и фыркнул мысленно: то ли девчонка поддержала шутку, то ли в самом деле серьёзно отнеслась к его поручению. Принял цветок, не выразив никаких эмоций, поставил в ближайшую пустующую вазу. Теперь фыркнула Нала — в отличие от него, вполне явственно.

— Для человека, который с такой серьёзностью потребовал оставить розу ему, ты проявляешь к ней чересчур малый интерес.

— Главная здесь не роза, — нехотя пояснил он, — а сам факт. Сядь, как тогда.

Чтобы подкрепить распоряжение действием, Алан освободил кофейный столик и убедился, что тот сможет выдержать вес её тела. Девушка колебалась, но всё же расположилась на столе по-турецки. «Что теперь?» — вопрошали её глаза.

— Надеюсь, мне не придётся опять держать эту розу? Она, между прочим, шипастая. Или ты тоже намерен подарить мне кольцо?

Алан не отвечал. Он обошёл вокруг столика, внимательно, но не навязчиво изучая экспонат.

— Вчера тебя никто не обижал? — спросил он ровным голосом, таящим, тем не менее, какую-то невыраженную угрозу.

— Ты бы знал наверняка, если бы не покидал зал.

Нала тоже говорила достаточно ровно, но Блэк уловил нотки обиды.

— Даме требовалась помощь. Так сказать, экстренный детокс. А у тебя какое оправдание?

— Ранние лекции, — пожала та плечами. — Завтра последний день перед учебной неделей. Самый интенсив.

— Ну, хорошо, мисс заучка. А в целом как вы провели время?

— Нестандартно, но с пользой. Алан, мне долго ещё так сидеть на столе?

Он наклонился, положил руку ей на колено, заглянул в глаза.

— Пока не закончится инсталляция. Это ведь ты пригласила меня сюда, и сегодня ты — мой личный экспонат. Из частной, так сказать, коллекции. Не шевелись, — добавил Блэк, когда Нала недоверчиво хихикнула и сделала попытку потянуться. Его тон не был приказным, но отчего-то даже не возникало желания не подчиниться.

Алан отошёл от неё, прошествовав победным шагом в сторону кухни.

— Ну, рассказывай, как ты готовишь эти манговые коктейли. Нет-нет-нет, не крути головой. Просто называй последовательность.

Она называла. Он делал. Блендер визжал, как электрогитара в death metal. Но результат вышел отменный.

Алан поднёс к её губам соломинку. Девушка отпила, рассмеялась.

— А что потом? Ты приготовишь мне ужин и допишешь за меня эссе по нигилистам?

— Нигилизм лучше не поощрять. Но потом видно будет. Пока что я навёрстываю упущенное вчера.

Нала опустила глаза.

— Это неправильно.

— Почему?

— Потому что неравноценно. Вот я сижу неподвижно, а ты разгуливаешь по дому.

— В этом смысл инсталляции. Ты на витрине. Я — зритель. Освещение… — Блэк покосился на хипповатую бутылочную лампу с разноцветными стёклами… — артхаусное. Экспонат руками не трогают. А впрочем…

Он поднялся с дивана, в глазах промелькнуло намерение.

— Другие прикасаются из любопытства, из праздности. Я — чтобы оставить след. Прикосновения всех прочих случайны и мимолётны, мои же врезаются в память.

— Похоже, кто-то вошёл в образ, — улыбнулась она.

Алан не стал это комментировать. Он медленно, медленно двигался по окружности, пока не очутился у неё за спиной — тогда, выдержав паузу, он одной рукой снял с девушки очки, а другой распустил волосы. Провёл пальцами вдоль лопатки, почувствовал, как та напряглась.

Затем он прижал ладонь к её шее — сбоку, так, что большой палец касался мочки уха. Слегка сжал пальцы, подержал их, ощущая, как под мизинцем пульсирует сонная артерия. И так же неожиданно убрал руку, отступив на шаг — не резко, но бегло.

— Принеси альбом, — попросила она, почти не меняясь в лице, если верить отражению в зеркальце на стеллаже.

Алан не стронулся с места.

— С какой целью?

— Если уж мне придётся сидеть неподвижно, я призываю тебя делать то же. Заодно тебя нарисую.

«Неожиданно», — признал он и направился на поиски альбома.

***

Она по-прежнему сидела на столе, не меняя позы, но вот в чём парадокс: под взглядом её близоруких глаз Алан сам чувствовал себя экспонатом.

— Садись, — говорила она. — Нет, не так, ногу на ногу. Откинься на спинку, поза непринуждённая. Взгляд немного в сторону. Поверни голову. Ещё больше, я ведь рисую три четверти. Нет, так уже профиль. Поправь футболку. Слишком однотонная, здесь бы рисунок. Слушай, Алан, верни мне очки наконец!