– Так точно, товарищ нарком, – за всех ответил Шелестов. – Вы хотите бросить группу на работу с бывшими военнопленными?

– Это хорошо, что понимаете, – кивнул Берия. – Но не спешите с выводами. Вы получите конкретный приказ, в котором вам будет четко поставлена задача. Это сделает Петр Анатольевич, а я хочу, чтобы вы поняли ситуацию. Мы ждем лавину военнопленных. И чем раньше мы возьмемся за работу, тем будет проще выявить врагов и не дать пострадать невинным. Есть и еще одно направление, которое не менее важно. И вот это направление для вас, здесь вам работать. Это немецкие военнопленные, которые сидят в наших лагерях. У нас есть опасения, что там прячутся, отсиживаются и ждут возвращения на родину под личиной обманутых простых рабочих и служащих матерые разведчики, каратели, эсэсовцы. Есть в лагерях для немецких военнопленных и наших вернувшихся из плена вражеская агентура, которая ждет своего часа, чтобы начать действовать…

Когда оперативники вышли от наркома и оказались в кабинете Платова, первым не удержался от вопроса Буторин:

– Петр Анатольевич, а что за фокус такой был сегодня утром в хозчасти? Нам только что губы помадой не красили и проборы на голове не укладывали.

– Это часть плана наркома, – ответил комиссар госбезопасности. – И в этой части я с ним согласен. Вы, появляясь в лагерях для военнопленных, среди наших ли вернувшихся в Советский Союз офицеров, немецких ли пленных, должны выглядеть на сто процентов подтянутыми, аккуратными. С эдаким послевоенным лоском, а не как вчерашние окопники, которые уже забыли, как правильно подшивать подворотнички на гимнастерках. Вы должны внушать уважение и своим внешним видом держать определенную дистанцию. Демонстрировать, что все, теперь наступает другое время, война кончается, и думаем мы уже иными категориями. Психологическая сила образа, внешнего вида.

– Как-то замысловато это все, – пожал плечами Буторин. – Могли бы вообще в таинственность играть в гражданских костюмах, со шляпами и при галстуках.

– Тут ты не прав, Витя, – неожиданно вмешался Сосновский, который с самого утра не проронил ни слова, и товарищи стали подумывать, что у Михаила что-то случилось на личном фронте. – С нашими бывшими военнопленными этот номер не пройдет. Не вызовут твой костюм да шляпа должного уважения и страха. Они в тебе увидят человека, который не нюхал пороха и всю войну кантовался по тылам. А тут с орденскими планками, с нашивками за ранения, весь подтянутый и гладко выбритый. Это уважение, зависть и немного страх. А уж про немцев я вообще молчу. Военная косточка, они же никого всерьез воспринимать не будут, кто военный мундир не носит. Ты хоть на каком угодно правильном немецком языке с ними разговаривай, они тебя не поймут, сугубо гражданского. У них военная каста, а это многое значит.

– Думаю, что с этим вопросом мы разобрались, – прервал диалог Платов. – Теперь перейдем к сути вашего задания. Вы будете одной из многочисленных групп, которые уже начали работу в этом направлении. Направление, прямо скажу, послевоенное, хотя война еще формально не кончилась. Но активизировать эту работу необходимо уже сейчас, а еще лучше начать было ее вчера. Работа с потоком пленных немцев и возвратившихся из плена бойцов и командиров Красной Армии. Увеличение объема работы с населением на ранее оккупированной немецко-фашистскими войсками территории. Все эти факторы требуют усиления агентурно-оперативной и следственной работы.

– Я так понимаю, что нам будет очерчен какой-то географический круг лагерей для работы? – спросил Шелестов.

– Да, я выбрал несколько лагерей, в которых ведется работа следователями и появилась агентурная информация, интересующая именно нас. Я бы рекомендовал вам обращать внимание и на женскую часть этих лагерей. Разумеется, там работают следователи-женщины, но мы вольны нарушать свои же правила. Не торопитесь сразу погружаться с головой в дела конкретных личностей, не ознакомившись с общей обстановкой, настроением людей в этих лагерях. Хотя вы и сами понимаете все нюансы этой работы. Уж вашу-то группу мне учить нечему.

…Лагерь, в который прибыла группа, размещался на месте рабочего поселка неподалеку от Твери. Бараки, в которых до войны жили рабочие, переоборудовали, наспех приспособив под временное содержание большого количества людей. Сломав внутренние перегородки, бараки с выделенными комнатами, рассчитанными на 4–6 человек, теперь превратили в подобие казарм. Собственно, бараки и изначально были приспособлены только под временное размещение людей, возможно, только на летний период. Длинные, низкие, сколоченные из грубо обработанных досок, плохо утепленные. Внутри – двух- или трехъярусные нары с тонким слоем соломы вместо матрасов. Окна зарешечены, многие окна с разбитыми стеклами, и их наспех забили досками.

Шелестов шел по бараку, рассматривая людей, которые в ответ настороженно провожали взглядом незнакомого подполковника. Оперативник обратил внимание на то, что люди жмутся друг к другу. В бараке было холодно, хотя здесь стояли две печки-буржуйки.

– Как часто топят в помещении печки? – спросил Шелестов своего сопровождающего – лейтенанта НКВД из конвойного подразделения.

– По утвержденному расписанию, – бойко ответил лейтенант, – утром в шесть часов и вечером в двадцать один час.

«Да, – подумал Шелестов, – не намного лучше, чем в немецком лагере. В двух предыдущих лагерях условия содержания бывших военнопленных советских офицеров были намного лучше. Там лагеря были больше похожи на общежития, а здесь… Тусклое освещение запыленными лампочками под потолком, которые и горят-то не всегда, лишь вечерами, создавая только полумрак. О санузле вообще не хотелось думать – выгребная яма во дворе, деревянные уборные с промерзшими дырами. Хотя бы умывальники находились внутри барака, а не на улице – жестяные корыта с ледяной водой».

Снова и снова Шелестов вглядывался в лица людей. Что чувствуют, о чем думают эти люди – бывшие командиры Красной Армии, прошедшие немецкий плен, а теперь оказавшиеся в положении подозреваемых? Страх, злость, отчаяние, обиду? Или уже равнодушие к своей судьбе, нечеловеческую усталость? Ведь никто из этих людей не знает, что с ними будет. Те, кто предал, боится, что предательство вскроется, те, кто честно служил Родине, боятся, что им не поверят. Одних отпустят, других отправят в штрафбат, третьих – в ГУЛАГ. Даже между собой разговоры осторожные. Шелестов понимал, что все они прошли через ад плена, голод, издевательства, а теперь их допрашивают, как предателей. И теперь у некоторых уже нет сил бороться. Они видели слишком многое, чтобы верить в скорое освобождение.

Ежедневные многочасовые допросы с пристрастием. Следователи НКВД выясняют, как человек попал в плен, не сотрудничал ли с немцами, не завербован ли ими. Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц эти люди ждут решения своей судьбы. Их вина не доказана, формально они не являются преступниками, но содержат их как преступников и относятся к ним так же. Надо через Платова как-то повлиять на руководство этим лагерем. В других все же не такие нечеловеческие условия. А еще, как выяснилось, этих людей, находящихся в статусе подозреваемых, а не заключенных, могут гонять на тяжелые работы: разгрузку, стройку, лесоповал. Вот вам и общее настроение: гнетущее, мрачное. Люди измождены, многие больны. Одни цепляются за надежду, что их оправдают, другие уже смирились с худшим. Они воевали, страдали, а теперь их считают врагами. Это место, где даже те, кто выжил в фашистском аду, могут сломаться – от безысходности, от страха, от осознания, что Родина им не верит.

Начальника лагеря майора Терехова Шелестов до обеда так и не смог застать в своем кабинете. Дежурный все время ссылался на различные дела майора и при разговоре бледнел перед подполковником из главного управления НКВД. Оставалось надеяться на то, что и Терехов с некоторой опаской может относиться к негодованию подполковника из Москвы, с самой Лубянской площади. И Шелестов решился рявкнуть как следует на дежурного, чтобы тот срочно вызвал в кабинет майора Терехова.