После того как Боря молча покинул нашу квартиру, папа и Эльвира выдохнули с облегчением. Папа даже пришел в мою комнату, потрепал по макушке и сказал:

— Не расстраивайся. Первый блин всегда комом.

А я тогда и не расстраивалась. Наоборот, выдохнула с облегчением: не будет этих обжигающих поцелуев, невероятного мускулистого тела, от которого глаз не отвести, мягкой опеки. Все вернется на свои круги: я сама по себе, а напротив мачеха с ее сыночком и где-то рядом папа.

Однако старая жизнь упорно не радовала. Я потеряла сон. Оставшись в комнате одна, я ворочалась и не могла уснуть. В тишине ночи прислушивалась, инстинктивно пытаясь уловить привычные звуки мерного мужского дыхания. Утром я вставала разбитая, с глубокими тенями под глазами.

Я пробовала даже гулять перед сном, чтобы засыпать было проще, но без Бори темнота зимних вечеров пугала. Еще страшнее было оставаться с Эдиком вдвоем в квартире. Он снова начал лезть, еще наглее, грубее. Я понимала, что нужно рассказать отцу, но почему-то было стыдно признаваться. Возможно, именно мое молчание и спровоцировало решительные действия со стороны озабоченного сводного брата. А как еще назвать то, что, открыв глаза, я обнаружила склонившегося ко мне Эдика. Он противно улыбнулся и прошептал:

— Доброе утро, соня… Как насчет утренней зарядки?

Я хотела вскочить, но он одной рукой прижал меня к кровати, а второй зажал мне рот. Сказать, что меня в этот момент охватила паника, ничего не сказать. Мозг отключился, действовало тело. Оно стало извиваться, дергаться. Эдик навалился на меня, пытаясь удержать, и продолжил шептать:

— Ну чего ты дергаешься. Ты же уже не целка. Вон с каким чудовищем была. А я симпатичный. С тебя не убудет.

Он завозился, кажется, пытаясь стащить с себя штаны, ослабил хватку, я вывернулась и заорала, громко, самозабвенно, выпустив наружу весь свой гнев, ненависть, отчаяние. Эдик не ожидал. Его растерянная физиономия могла бы даже насмешить, если бы не мерзость ситуации. В эту минуту в мою комнату влетел отец и Эльвира. Видимо, картинка была слишком красноречивой, потому что отец схватил Эдика за ворот футболки, сдернул с меня и врезал рукой по лицу наотмашь, тот впечатался в стену и осел на пол бормоча:

— Она сама…

Эльвира тут же бросилась к отцу, подпевая:

— Милый, это недоразумение! Наверняка они не поняли друг друга. Возможно, Лиля спровоцировала…

— Заткнись! — взревел отец, схватил Эдика за шиворот и выкинул из моей комнаты, приказав:

— Вон! Вон из моего дома!

— Но милый, куда же он пойдет? — мачеха продолжала лебезить перед отцом.

Я, натянув на нос одеяло, со слезами на глазах наблюдала эту сцену и не верила: папа на моей стороне!

— Будешь его защищать, пойдешь следом! — пригрозил отец, — А сейчас мне нужно поговорить с дочерью. Оставь нас.

Эльвира ушла, бросив на меня испуганный взгляд.

Папа присел на кровать и, внимательно всматриваясь в мое заплаканное лицо, спросил:

— Давно?

Я всхлипнула и кивнула.

— Почему раньше не сказала?

— Боялась, что ты не поверишь. Он же такой весь из себя правильный.

Папа покачал головой и распахнул объятия. Я прижалась к нему и зарыдала. Он погладил меня по спине и как в детстве нашептывал:

— Поплачь-поплачь. Разведешь сырость, всех тараканов перетопишь.

Как после этого не усмехнуться? А там и плакать расхотелось.

— Что теперь будет, па? — спросила я.

Он пожал плечами.

— Ты же любишь Эльвиру, а она тебя.

Папа улыбнулся, но тут же решительно заявил:

— Но я все равно не хочу жить с ним под одной крышей! Он, конечно, учится, у него нет денег снимать квартиру, и у нас их тоже нет. Возможно, стоит продать нашу трешку. Пришло время детям разлетаться. Нам с Эльвирой хватит и однокомнатной, а вам купим по комнате. Начнете самостоятельную жизнь… Что скажешь?

Я захлопала в ладоши, радостно объявив:

— Я даже уже знаю комнату, которую хочу купить!

Папа удивленно приподнял бровь, и я пояснила:

— У Бори в коммуналке есть комната, в которой никто не живет. Попробую договориться с хозяйкой и выкупить ее.

Папа удивился еще больше, и я добила его вопросом:

— А можно я Новый год в этот раз встречу не с тобой?

Почему-то стало так очевидно, что я хочу быть с Борей, что мои страхи — это глупости, и нужно действовать. И он заслуживает, как никто, иметь семью.

Папа грустно улыбнулся, снова бережно прижал меня к себе, погладил по спутанным волосам и прошептал:

— Ты уже взрослая. Можешь делать, что хочешь. Только будь счастливой, иначе в угол поставлю.

Папа пошел разговаривать с Эльвирой. А я оделась, забежала на кухню, переложила в контейнер полкастрюли оливье, из холодильника утащила палку колбасы, кусок сыра и целую сырую курицу и побежала навстречу своему счастью.

Дверь открыла Раиса Ильинична, с подозрением оглядела меня с ног до головы и строго сказала:

— Бори нет дома. Он сегодня целый день работает.

— А можно я его подожду? Ужин праздничный пока приготовлю. А вы мне поможете? — спросила я, улыбаясь как можно более дружелюбно.

Старушка с недовольным видом отступила, пропуская меня в квартиру. Увидев мои припасы, она приволокла из своей комнаты красивую хрустальную салатницу, пожертвовала на бутерброды свежекупленную булку и даже рассказала, как замариновать курицу.

— Эх, если бы здесь был только один холодильник и одна плита, можно было бы сделать нормальную кухню, поставить большой круглый стол и вместе ужинать! — заметила я.

Раиса Ильинична осмотрелась, будто впервые увидела окружающую обстановку и проворчала:

— Из одного холодильника продукты подворовывать легче, так что даже не мечтай, что я на это соглашусь.

Я в ответ звонко рассмеялась, потому что была счастлива, самая большая, черная проблема в моей жизни решена. Я чувствовала, что за спиной выросли крылья, только теперь было страшно, что Боре я не нужна, что он и думать про меня забыл, другую нашел... Потом я посетовала на себя, что не догадалась взять для новогодней ночи платье.

«Буду праздновать в обычных джинсах и свитере», — досадовала я на себя.

Эти мысли крутились в моей голове, пока я мыла полы и драила туалет.

Новогодний ужин Раиса Ильинична предложила организовать в ее комнате. Стол у нее был круглым, над ним горел терракотовый абажур с бахромой, пряча в тени сервант, книжные полки и узкую кровать, расставленные вдоль стен. Старушка честно предупредила, что в час она нас выгонит. Я не возражала, только подосадовала, что у них нет ни елки, ни шариков. В квартире вообще не чувствовался праздник. Тогда она предложила вырезать снежинки и самим наделать гирлянд из старых газет, которые она всю жизнь собирала.

Через пару часов мы залепили все стены в ее комнате и коридоре пестрыми снежинками.

К десяти часам вечера стол был накрыт, курица запекалась в духовке. Мы готовились занять свои места, когда входная дверь хлопнула, и по квартире разнесся такой знакомый бас, я даже чуть не расплакалась, так была рада его услышать.

— Раиса Ильинична, я елку принес, бутылку игристого и пирожные. Отметим Новый год?

Старушка бодро подскочила и побежала к серванту доставать фужеры, крикнув на ходу:

— Проходи, Боренька, у нас уже все готово.

Я замерла у стола и ждала, когда он разденется и пройдет в комнату. Каждый шорох, звук откликались во мне тревожными ударами сердца. Он вошел, тоже в джинсах и свитере. Наши взгляды встретились. Боря напрягся. У меня было ощущение, что я сгораю изнутри, а снаружи моя кожа, ноги, руки покрылись корочкой льда. Этот контраст причинял боль. Его молчание причиняло боль!

Не выдержала, подошла к нему сама и тихо спросила:

— Можно я отпраздную Новый год с вами?

Он нахмурился и заметил немного сердито:

— Это семейный праздник.

— Можно я стану частью твоей семьи? — задала я вопрос еще тише.

Боря прищурил глаза и буркнул:

— Уверена?