В мазанку за Наташкой воровски вошел и Санька.
— Дверь-то прикрой и запри на засов! — услышал Санька из темноты мазанки взволнованный Наташкин голос.
Дрожащими руками Санька прикрыл дверь, задвинул засов и в кромешной темноте, шаркая ногами, подкравшись не спросясь тюкнулся на кровать.
— Куда забрался! — шутливо проговорила она из темноты, шурша платьем.
— А скорпионов и фаланг случайно в матрасе-то нету? — намекая на клопов, неуместно вырвалось у Саньки.
После этих слов, Санька, как бы застыдившись этих никчемных слов со стыдливо вываленным языком уткнулся в подушку. Наташка, не поняв этих не слыханных для нее слов, занялась своим делом. Из темноты слышалось потрескивание, расстёгивание кнопок и застежек. Наташка, снимая с себя кофту и платье, стала обнажаться, оставшись в одной ночной рубашке. Они оба в этот момент млели в нетерпеньи, она изнывала, и ему было невтерпеж. И вот, она наконец-то взбралась тоже на постель. Не ждя ни минуты, Санька разъяренно вцепился в нее, в яростном порыве навалился всем телом. Губы их сомкнулись в трепещущем, взаимно сладостном поцелуе. — Сердце замирает! — горячо шептала она ему в ухо. Сладкая истома овладела ими.
Обоюдно натешившись, они оба измаялись, устали.
— Дорвался! — улыбаясь в темноту и все ещё бурно дыша и не унимая дрожь, проговорила Наташка. — Ты вон какой дуролом, все на мне искомкал, — от нечего говорить в таких случаях добавила она.
А Санька молчал. Пылко насытившись, он все еще от волнения дрожал всем телом. А она, воспользовавшись случаем, с ревностью стала расспрашивать его о том, как он будучи в Нижнем вёл себя на курсах, не завел ли там себе зазнобу.
— Потрафил ты мне, мой прелестный кавалер! — высказала свое впечатление за проведенную ночь, в нескольких тесных контактах с Санькой она.
— Эх ты милая моя красотка! — не остался в долгу в нежностях отозвался и Санька. После этих лестных и сладких для ее слов она растаяла.
— Глянь-ка, вроде светает, — испуганно проговорила Наташка, видя, как в щель стены запросился луч света — Ступай скорей! Он торопко оделся. До вечера распрощались в поцелуе.
Ершов и любовь. Пружинный матрас
Весеннее полыханье природы действует не только на молодежь, она буйно действует и на людей более старшего поколения. К примеру, Николаю Ершову в его годах четвертый десяток, а он не собирается уходить с бабьего фронту. И когда в шутку любопытствуя, спрашивали его мужики:
— И откуда, у тебя, Николай Сергеич, такая ярь берется, что тебя даже дыра после выпада сучка в доске забора задорит?
Он высокомерно и самодовольно отвечал:
— Это у меня с малолетства, и сейчас сам себя поддерживаю. Яиц сырых по целому десятку за раз выпиваю и овсяную кашу для ярости ем, вот откуда.
— А сколько у тебя в дому кур-то? — допрашивались мужики.
— Семь с петухом, что ли то. Да ведь они-то куры курам рознь, моим курам годов по восемь, так много несутся, что они наспециализировалися на этом, — расхваливал своих кур Николай. — Да опять же вернемся к бабам. Некоторая неприглядчивая на харю баба, валяйся с обнаженными ляжками в тени под кустом, я и то на неё не раззадорюсь! А на красивую бабу всегда заглядишься, и не даром говорится, красавица взглянет, что рублём подарит! — словами поэта подтвердил Николай своё увлечение красивыми бабами. — Да вот, к примеру, сказать, Дунька Захарова, что баба, то баба, всем взяла. И лицом приглядчива и телом пышная. Я за ней куда хошь пойду и знаю, что она на передок слабая! Да, братцы, хаживал я к ней, «грешен батюшка», — саморазоблачающе и с видной хвальбой проговорил Николай, руками подсмыкнув съезжающие штаны. — Ну, ведь, к слову сказать, я не простой мужик, а всё же полесчик, так что около меня есть чем поживиться! И вот однажды она повстречалась на улице и показалось мне, что она подмигнула мне. Я тут же развернул оглобли на все 360 и следом за ней. Догнал и, поправляя ружье на плече, шепча, спрашиваю: «А когда заглянуть-то к тебе?» Она, видимо, смикитила, в чем дело-то, и говорит: «Приходи нынче вечерком!» Едва дождавшись вечера, и я залился к ней. А по опыту своему знаю, откуда к ней заходить-то, сзади, с огорода! Сунулся в калитку, хрена, заперто. Стою около дыры в заборе, задумался, уж больно дыра-то мала. А сам с собой размышляю: только бы башка пролезла, а туловище-то так и так, силком, а протащу! Хвать, получилось, не по-моему, голову-то кое-как просунул, а пузом-то и застрял — завяз и ни туды и ни сюды. Ни обратно не вылезу, ни вперед не просунусь. Хоть краул кричи, а кричать-то мне никакого смыслу не было, ведь вором лезу, сбежится народ, конфузу не оберешься!
Пока Николай рассказывал об этих своих любовных, с каверзами похождениях, слушавшие его мужики весело смеялись, а мужики, которые помоложе, так те покатывались со смеху, прижимая пупки, чтобы не было надрыва.
— Ну, и что же дальше-то? — интересовались, спрашивая его.
— А дальше-то получилось то, что и получается в таких случаях. Я всё же кое-как туда протолкнулся, и во двор, в сени, в избу. Не в хвальбу сказать, было дело, натешился! Всю ночь с ней проваландился! Изустал, измаялся!
— А что ты с ней измаялся, чай не камни ворочал! — полюбопытствовал один мужик.
— Что-что я забрался-то к ней в постели, а она свила ноги веревкой-то, и ни в какую. Я и так, и сяк, и с поцелуем к ней лезу, а она верть, и ко мне задом. Измучился и говорю ей: «Ну, Дуняша, как хошь, я тебе добра желаю, а ты вон что вычупендриваешь!» А она мне и отвечает: «Я, грит, тут причем! Действуй!». А какое тут действие, когда я весь выдохся. Вроде, я и мужик-то не промах, а на этот раз, со мной вышла такая осечка и непоправимый конфуз. Я и с ней в этот раз не налюбезничался, а только позорно оконфузился! — под общий смех мужиков вел свой замечательный рассказ Николай.
Об этом случае Дунька без всякого стеснения поведала бабам-подругам, что был у неё Колька Ершов, и не поцеловал, исслюнявил только! Этот бабий рассказ болтливо дошел и до Николаевой жены Ефросиньи, которая поругала, пожурила, постыдила Николая за эти похождения к Дуньке, да разоблачающий про Николая слух пустила по всему селу, чтоб ему неповадно было в дальнейшем. А Николай, еще не закончив свой рассказ, продолжал перед мужиками:
— Тогда я, выбравшись из избы через забор от Дуньки, полез уж не через дыру в заборе, а петухом махнул через плетень. И вдруг внезапно откуда-то выскочила собака и ко мне с лаем и зубами, на мне все портки в ленты исполосовала и до мяса добралась. Бегу без оглядки и думаю: «Вот тебе фунт изюму!», в дыре штаны не порвал, а тут собака всего измурзовала! А потом слышу-послышу, моя Дунька другого завела, видимо, Смирнова, тоже Николая и тоже лесника, как и я. А сколько я одних лаптей я исшаркал, ходимши к ней. И все впустую! И всё моё старание пошло ни за бабочку! А баба моя болтливой оказалась, разнесла по всему селу слух порочный для меня, раззвонила, что я и такой, и сякой. А мне ведь это всё невнюх! Конешно, ведь мне пришлось лаптёй наступить ей на болтливый язык-то, она и затихла, а то хотела незаслуженно подмочить мою репутацию, а я разве это дозволю? Ведь я никак, полесчиком состою, авторитетом у народа пользуюсь! Клин мне в голову! — так закончил свой забавный приключенческий рассказ Николай.
А Дунька Захарова, к себе в дом продолжая принимать молодых мужиков, без стеснения торговала своим телом. И по селу ходил слух, что у нее не любовные страсти, а просто-непросто ненасытное «бешенство матки». Хотя у нее на кровате и культурный (не чета простому соломенному тюфяку) пружинный матрас, а он предательски выдавал ее с головой. Враженята, ребятишки-подростки прознали, что к Дуньке частенько, особенно по летам наведываются мужики, для обоюдной любезности с ней валандаться на койке, от чего матрасные пружины издавали музыкальный звон, слышанный даже на улице. Любопытства ради озорники, завидя, что кто-нибудь из мужиков в вечернем сумраке по-воровски шмыгнет к Дуньке в избу, так они тут, как тут: «Робя, пошли музыку слушать!». Парни тайком подкрадывались к окошку Дунькиной избы, опасливо вцеплялись в наличники ухом, припадая к окну, выслушивая матрасную музыку. Заслышав музыкальный перезвон матрасных пружин, ребятишки, не выдержав, напряженно прыскали и, затопав ногами, перепугано бежали от окошка, задыхаясь от самодовольного хохотания. А Дунька, выпровожая от себя очередного клиента, и получив с него за свои услуги подачку, нашептывала: «Приходи завтра! Только не с пустыми руками, а будь догадливым, ведь пустая-то ложка рот дерет!» — пословично наговаривая на прощанье. А бабы, жены своих мужей, случайно услыхав о потайных похождениях своих подвенечных, ревниво и с буйством устраивали домашние скандалы с полным драматизмом и не без боя скалкой. Мужики-виновники, стойко вытерпливая от жен заслуженные разносы, молчали.
