Санька и Наташка. Сладкие свидания
Савельевы, всей семьей сидя за столом, ужинали. Под окном слышался ядреный девичий смех, явно и настойчиво вызывающий жениха Саньку на улицу. Поняв, что так весело и задорно смеется Наташка, не доужинав, накинув пиджак на плечи, Санька поспешно выскочил из избы. Отец с матерью, поняв, что Санька так торопливо мог выйти из-за стола только по вызову невесты, а кто она невеста они не знали, и только потом узнали, что это Наташка.
— С кем это ты тут была? — перво-наперво спросил Санька Наташку, как только выскользнув из сеней.
— Ни с кем! — задорно смеясь, ответила Наташка.
— А мне показалось, что вас тут было двое, — дознавался он.
— Конечно, двое. Я да тень моя! — улыбаясь ответствовала она.
— Со своей тенью-то, вроде, в смехе заниматься нет никакого смыслу, — ревниво не отступал любопытствовать он.
— Ну, куда пойдем? — спросила Наташка Саньку, стараясь сбить его с ревностных мыслей.
— Как куда? К вам в огород философствовать, — улыбнувшись, отозвался Санька, взяв ее под руку.
Тайком пробравшись в огород, они уселись на заветной скамеечке, завязав меж собою задушевный, любезный разговор, перемешивая его обоюдно трепещущими поцелуями. Неудержимо жгёт любопытство Наташкину мать Авдотью, ей упорно хотелось знать, с кем и как проводит ее доченька Наташенька вечера. Зная, что ее доченька с женихом на пару потайно скрываются в их огороде, Авдотья, на раз обуреваемая жгучим любопытством, скрытно выйдя из ворот двора, пробираясь по колючим зарослям полыни и крапивы, припав на корточки, воровски подкрадывалась к влюбленной паре чуть ли не вплотную, с бабьим любопытством вглядывалась в тень вечернего сумрака, выставляла ухо вперед, прислушивалась к задушевному разговору влюбленной пары. И когда у влюбленных разговор доходил до взаимного случайного поцелуя, Авдотья отступала, снова закрывала настороженное ухо платком и пятясь назад, снова уползала во двор. И снова забравшись в пододеяльную теплынь, восторженно шептала на ухо своему Емельяну: «Наташенька с Санюшкой сидят рядышком, влюбленно воркуют, как голуби на крыше! Их теперь водой не разольешь!» — высказываясь о своих тайных наблюдениях, делилась мнением с мужем Авдотья. Емельян, — «а ты сходи, да полюбуйся, неужели тебе не любопытно, как они там воркуют. Ты поди да тайком и прильни хоть к тыну, и всё разглядишь и услышишь. Я-то уж досыта нагляделась на любовное воркование. А как дошло у них дело до поцелуев, не выдержала, удалилась, хотя и подпирало меня любопытство дознаться, а что же дальше-то у них будет. Не выдержала, ушла». Не хотелось было Емельяну вставать с постели и идти в огород и наблюдать за любовными действиями дочери в паре с женихом, но Авдотья его подстропалила и любопытство пересилило безразличие. В отличие от Авдотьи Емельян не полз, как она на карачках, а зайдя со стороны озера, он просунув голову сквозь стеблей прогорклой прошлогодней полыни, росшей у забора вплотную, притаённо вглядывался в сгустившуюся темень позднего вечера и, завидев сидящую пару на лавочке, вслушивался в их разговор. От взбудораженной в стеблях полыни едкой пыли колко щекотало в носу. Чтобы удержать предательское чихание, он пальцами туго перехватил переносицу. Наглядевшись и наслушавшись, Емельян шёл в избу. И лежа в постели, он, нащупав губами теплое ухо жены, нашептывал ей:
— Ну, я и нагляделся на любовную картину. Налюбовался на Наташку с Санькой. Я украдкой прислонился к дыре в заборе, всмотрелся, вслушался и ни гугу!
— Ну, а что дальше-то? — с любопытством дознавалась Авдотья у мужа.
— Гм, что дальше-то бывает. Когда в укромном месте у влюбленных дело доходит до горячего поцелуя! Как стали они целоваться, я и ушел, а что дальше у них было, я не знаю, да и меня это не интересует! И это не мое дело! — с некоторым раздражением, но равнодушно и невозмутимо закончил Емельян. — А теперь, давай-ка лучше спать.
А Санька с Наташкой, сидя на заветной лавочке, любезничая упивались взаимной сладкой негой и млели в обоюдном возбуждении.
— Полюбился ты мне, и я сама себя сберегла для тебя! — взволнованно шептала она ему на ухо.
— Что-то мне показалось сыростью запахло, не ужели перед дождем! — слушая льстивые Наташкины слова, проговорил Санька.
И вправду, вскоре весенний теплый ветерок буйно прогулялся по поверхности озера, налетевши на деревья, взбудоражив листву, которая трепетно затрепыхалась, издавая шумный шелест. Ветви и сучья пружинисто закачались, издавая чуть слышимый скрип.
«Пойдем отсюда, ато как бы дождик не замочил», — вставая со скамейки проговорила Наташка. Санька побрел за ней. От ветра и надвигающегося дождя, который вот-вот засорит из плывущей с запада тучи, они спрятались в мазанку. Первый раз несмело и совестно, а во второй без стеснения Санька, раздевшись, бесцеремонно лег в постель. Чуть ли ни догола разобравшись, к нему прилегла и Наташка.
— Заворожил ты меня, — припав губами к его уху, льстиво шептала она, прильнув и тесно прижавшись к нему. Он робко, ощупью рукой скользнул по ее груди.
— А где у тебя брошка-то, которую я тебе дарил, потеряла? — не находя других слов, спросил Санька.
— Я дарёные вещи, как свой глаз берегу, — самоуверенно и с любезностью к нему отозвалась она.
А он еще уверенней облапив её, рукой долез до грудей, выдержанно стал шарить по женской мякоти.
— Какой ты досужий, чего ты ищешь? — млея в сладострастной истоме, с нежностью спросила она.
— Вот тебя всю обыщу, найду — скажу! — захлебываясь от избытка чувств, изнывая в трепете, глотая спазму, прошептал он.
— Только чтобы все между нами было по совести! — предупредительно проговорила она. — И все наши с тобой обоюдные секреты держи в тайне, никак Федька, все разболтал, — некстати вырвались предательски слова у нее.
Услышав упоминание о Федьке, у Саньки сразу настроение упало. Рука, властно лежавшая у нее на груди, ревниво обмякла, помлекла и застыла в бездействии. Момент для наслаждения невольно был упущен…
Слюбились, сжились, вплотную впились друг в друга Санька с Наташкой, и дело сказала Наташкина мать, что их теперь водой не разольешь! Местом свидания — сад-огород, прогулка с наслаждением — берег озера, а место для обоюдного излияния любовных страстей — мазанка с Наташкиной постелью в ней. Много раз Санька пребывал в этой мазанке, много раз их тела сплетались воедино во взаимном трепетном поцелуе и обоюдном наслаждении после его… Провожая домой Саньку, Наташка наказывала ему: «Чтобы людям не взамет, ты воротами-то не ходи, а калиткой». И Санька каждый раз тайно пробираясь к ней не улицей, а своей потаенной тропой позадь огородов по трясинному берегу озера, влечённо устремлялся к этой калитке в огородном заборе, через которую можно незаметным нырнуть в огород, где она его поджидала или же он, маскируясь кустами малины и ветвями черемухи, поджидал ее. Но вскоре и эту калитку он отверг как непригодную из-за того, что она предательски скрипела. И он проделал в заборе потайной лаз, оторвав широкую доску у забора, каждый раз приставляя ее на место, маскируя лазейку крапивой и зарослями полыни. Маскируясь вечерним сумраком, Санька норкнул в проулок. В переулке он ощутил влажную прохладу, исходящую от озера. Дойдя до места, где прибрежная тропинка кончалась, а дальше нужно добираться по влажному трясинистому прибрежью, он с осторожностью вступил на зыбкую заросль тростника и палочника. Под его ногами зыбилась трясина. С предосторожностью он торопно пробирался вперед, боясь задерживаться на одном месте. Опасливо озираясь вокруг, он расчетливо вступал на крепкие, зачерствелые от солнца места трясины. Слева от него, в трясине зияла прорва, наполненная черной водой. Он остановился в нерешительности и раздумывал, куда дальше шагнуть. Трясина, не выдержав его тяжести, прорвалась под его ногами, и он ухнулся в воду, погрузившись в нее по колени. Едва выбравшись из этой бездны, весь мокрошенек и дрожа от холода, он поспешно подался к заветному лазу. В вечернем полумраке он по-воровски отставил в сторону доску, стал протискиваться через лаз в заборе в огород с боязнью как бы не напороться на Наташкиного отца Емельяна, который как вора может угостить чем-нибудь так, что забудешь сюда и дорогу! Но такого еще ни разу не случалось. Лезя через дырку в заборе, Санька в темноте стукнулся обо что-то коленкой, морщась от боли злобно выругался. По-петушиному подняв коленку и обняв ее руками, он запрыгал на одном месте, прихрамывая потащился к скамейке, где укрывшись свисающими ветвями черемухи он присел, выжимая намоченные брюки и разглаживая зашибленную ногу. Наташка долго не заставила себя ждать. Тайно, но шумно пробираясь по колючему малиннику, она спешила к нему. Перво-наперво их трепещущие губы сомкнулись в пылком поцелуе. Его правая рука легла ей на мягко-упругую грудь, а левая неудержимо ползла книзу:
