– Я пошутила, пошутила. Арабески? Боже мой, да я же пошутила, Шарль! Какие арабески?.. Мы уже четверть часа маршируем с запада на восток и с севера на юг!.. Уверяю вас, это была шутка. Какие там арабески!

Она смеялась так искренне и так весело, что и Шарль вдруг расслабился и залился смехом, правда иным: в нем звучали нервное напряжение и облегчение одновременно, и оба, не сговариваясь, повернули к столику и с удовольствием сели. Каждый из них не понимал толком, чему смеется другой, они смеялись над собой, над двумя потерянными и чудовищными для обоих днями. Смеялись тому, что они вместе, а Шарль еще и тому, что снова стал самим собой, Шарлем Самбра, счастливым человеком. Он злился на того, другого Самбра, напуганного и униженного из-за пустяка. Злился, как на незнакомца. Но к досаде примешивался страх. Ведь вся его теперешняя прозорливость не могла помешать его смешному малодушному двойнику появиться снова где угодно и в любую минуту, вынырнуть невесть откуда и занять его место.

Тем временем по другую сторону стола Алиса смеялась как дитя. Дитя весьма соблазнительное, но все же дитя, а потому его надлежало изумлять. И, как ни странно, позабыв наконец о своем мужском начале, Шарль снова почувствовал себя мужчиной. Он пил, танцевал, пел, касался плеча Алисы, ее щеки, ее волос. Одним словом, он флиртовал со всем вдохновением, на какое был способен, с использованием всех мыслимых и немыслимых приемов и советов, какие нашептывали ему, заключив между собой союз, его прошлое и настоящее. Алиса немного захмелела. Алиса опиралась на него в танце, от вина ее зрачки расширились, а губы чуть припухли. Алиса скоро будет принадлежать ему – не сегодня, так в другую ночь, – если только на него снова не найдет комичный и страстный бред, если он не будет забывать, что она такая же женщина, как другие, тем более что, судя по всему, в последние двое суток он ей не слишком неприятен.

Под занавес оркестр заиграл мелодии тридцатых годов, мелодии времен их отрочества и первых влюбленностей, мелодии десятилетней давности, разбередившие в них воспоминания, воспоминания смутные и безликие, на каких не сосредотачиваются люди, счастливые в настоящем, меньше сожалея о том, что прошлое так безвозвратно далеко, нежели о том, что настоящее заставило себя так долго ждать. Воспоминания, в которых видишь себя танцующим, счастливым и грустным одновременно, видишь себя одиноким и коришь сегодняшнего своего партнера за то, что он не разделил с тобой ушедшую юность. Воспоминания сентиментальные, несправедливые и в высшей степени эгоистичные, побуждающие нас без малейшего цинизма сказать спутнику исключительно банальную, но предельно бесчестную фразу: «Почему тебя тогда не было со мной?» То есть упрекнуть нового возлюбленного за то наслаждение и то счастье, которое мы испытали с другими, будто в том проявился его изъян, а не наше собственное заблуждение, будто, ревнуя задним числом, он должен был пенять себе за опоздание, а не нам – за поспешность. Подобная бесчестность, конечно, неосознанна и, в общем-то, естественна: кто же помнит, что алкал и искал, в ту минуту, когда нашел и насытился. В воспоминаниях мы сами себе представляемся дичью, одинокой, растерянной, затравленной и пойманной, хотя бы и с нашего же согласия. Никто никогда не помнит, что был одновременно и охотником. Мы забываем, что в любви – коли уж сравнивать ее с охотой – наступает минута, когда охотник и дичь меняются местами, как правило, к великому удовольствию обеих сторон.

Из-за комендантского часа кабаре закрылось без четверти двенадцать, а поскольку гостиница располагалась неподалеку, Алиса и Шарль решили вернуться пешком. Вокруг них сомкнулась голубая ночь, она была чем дальше, тем синей, темно-серые неосвещенные здания на Елисейских Полях с удивлением взирали на двух веселых одиноких прохожих. Улицы были пустынны, воздух не по-городскому чист: пока они танцевали, над Парижем пронеслись шквалы и ливни, и теперь он предстал им свежим, обновленным, сияющим. Ветер, видно, посвирепствовал изрядно: оборвал с каштанов молодую листву, и ее распластанная по мокрым тротуарам нежная зелень с негодованием глядела в небо.

Алиса запросто взяла Шарля под руку, по пустому городу они шагали в ногу, точно старая супружеская пара. Париж принадлежал им, Елисейские Поля плавно понижались в направлении их гостиницы. Алиса и Шарль скользили вниз, ноги их изнывали от танцев, голос – от смеха, уши – от громкой музыки, глаза и губы – от едкого дыма и плохого коньяка. Они вспоминали, смеясь, надменных оккупантов, угодливых метрдотелей и дам, одних – возбужденных и скованных, других – естественных и непринужденных. Шарль находил, что немцы вели себя вполне пристойно, если не считать несуразного приглашения того офицера, Алиса же находила пристойным поведение одного лишь этого офицера. Но спорить ей не хотелось: за много лет она не помнила, чтобы так хорошо провела время и чувствовала себя так молодо и весело. Разумеется, на нее подействовало вино и, кроме того, хорошее настроение, возвратившееся к ее едва знакомому, но бесхитростному и беззаботному спутнику – Шарлю. Однако никакое вино и никакой Шарль, думала она, не помогли бы ей еще год назад. Она выздоравливала, выздоравливала на глазах – у нее все еще поправится! Или, может, все дело в сознании выполненного долга, в преодоленном страхе перед зловещей подворотней, пересиленном минутном ужасе перед закрытой дверью, в первом выполненном задании, первом усилии, совершенном ради других, а не ради себя, усилии, направленном вовне, а не в ту взбудораженную и обволакивающую магму, в какую превратилось ее собственное сознание уже много лет, много веков назад.

Какой кошмар! Как она могла сносить это так долго? И как другие могли сносить ее, как мог Жером любить ее, вернее, как мог довести свой мазохизм до любви к ней? Вот! Вдобавок ко всему она еще называла мазохизмом и эксцентричностью безмерную нежность и нескончаемое терпение, в которых воплотилась необыкновенная любовь, и ненавидела себя за это, так же как давеча в ресторане не могла не презирать себя за то, что увлеченно отплясывала чарльстон, зная о гибели Тольпена, Фару и Дакса – трех лучших помощников Жерома. В ее жизни они лишь промелькнули как три тени, три мужских силуэта с серо-белыми лицами, какие только и встречались среди друзей Жерома. Их расстреляли. Как рассказать об этом Жерому? Хорошо, по крайней мере, что сегодня она рисковала оказаться в их числе, – это ослабляло чувство ее собственной вины, однако не делало их гибель менее болезненной для Жерома. Да нельзя же, в конце концов, смешивать свои мелкие эйфории и депрессии с судьбой страны и свободой родной земли, а ведь как раз этим она сейчас невольно занималась. Ах, если бы она могла хоть на минуту перестать думать о себе, только о себе! Перестать ныть и копаться в себе! Если б она только могла!.. Сделав над собой усилие, она прислушалась к Шарлю. Что он говорит?

– Если мы все-таки чудом каким-то выживем, – звучал голос у нее над ухом, – я поведу вас туда танцевать и пить настоящее шампанское. Только слабо верится, что мы уцелеем…

– Но вы-то почему? – воскликнула Алиса, шокированная, перепуганная мрачным, обреченным тоном Шарля. Почему вдруг оптимист, не желающий к тому же вмешиваться в войну, предрекает им такой скорый конец?

– Почему? – рассмеялся он. – Да потому что я всего лишь человек, и вы это отлично знаете – а вынести такое способен разве что верблюд.

Его спутница взглянула на него с неожиданным изумлением.

– О чем вы? – спросила она дребезжащим, испуганным, старушечьим голосом. Голосом старухи, безнадежно цепляющейся за жизнь.

– Да я все об этой гадкой жидкости, которую нам выдавали за коньяк, – ответил Шарль. – Мы почти целую бутылку распили на двоих, а вы и не заметили?

У Алисы отлегло от сердца, причем так явно, что Шарль взял ее под руку и повел дальше, проговорив только: «Вот как?» – тоном, исполненным недоуменного сострадания, от которого Алиса едва не бросилась к нему в объятия со слезами на глазах. Едва не залепетала, словно героиня бульварного романа: «Мне было страшно, так страшно, так страшно». И еще она простодушно удивилась, обнаружив в себе вслед за способностью наслаждаться жизнью способность испытывать ужас при мысли о расставании с ней.