Шерлок Холмс поправил рукав своего любимого серого халата и сказал:

— Вы слишком высокого мнения обо мне, Уотсон. А ведь я действительно… машина, в чем неоднократно пытался убедить вас. Да-да, машина, ограждающая себя от эмоций. То есть я являю собой противоположность Генри Райдера. Эмоции… Мой метод не сочетается с ними, он чужд им! Плохо это или хорошо, но это так.

Я приготовился к спору, но Холмс остановил меня движением руки».

Великий Сыщик, единственный в мире детектив-консультант, остановил не только милейшего доктора Уотсона, он и передо мной зажег красный свет: я оторвался от рукописи и метнулся к двери — вот тебе и «одна страница»!

* * *

Все общество было в сборе. Мистер Форетт и Элвис Баум стояли у книжных полок, застилавших, точно гобелен, одну из стен, и вели тихую беседу. Миссис Носдах что-то переставляла на маленьком столике, на котором, помимо прочего, красовалась бутылка портвейна — дань традиции. Урсула и Стивен расположились в креслах около камина. «И это — английский камин?» — чуть не вырвалось у меня. За ажурной решеткой вместо веселых языков пламени равнодушно алели спирали электрообогревателя. Может, и брикеты у меня в комнате — лишь антураж? Может, они из папье-маше?

— Надеюсь, вам понравится, — шепнул мне Стивен, когда я опустился в кресло между ним и Урсулой с бокалом вина в руке. — Право, здесь иногда можно услышать презанятные вещи. Не так ли, Урсула?

Девушка не ответила, но — улыбнулась.

— Приезжему это может показаться экстравагантным. — Стивен скосил глаза на пару у книжных полок. — «Добрая старая Англия». Ее осколки.

— Что ушло, то ушло?

— Знаете, — он пристально взглянул на меня, — не хочется, чтобы все без остатка ухнуло в Лету. Кое-что не мешало бы попридержать, а кое-что из рухнувшего и назад вытащить.

Настала моя очередь внимательно посмотреть на него. Странные речи для его возраста.

— Вы полагаете, Стивен, колесо истории можно повернуть вспять?

— Не получится. Замедлить ход — и то не выйдет. Но если побежать назад, если побежать быстрее, чем вертится колесо, можно прикоснуться к давно прошедшему.

— Это поэтическое допущение?

— Отнюдь. Это возможно. Театр, кинематограф, книги… Только надо быть послушным зрителем и благодарным читателем. Всего-навсего. А можно играть самому.

— Играть?

— Соблюдая определенные правила и преследуя конкретные цели.

— Мне кажется, — вступила в разговор Урсула, — что порой целью становятся сами правила, неукоснительное следование им.

— Бывает и так, — кивнул Стивен. — Но это не отменяет истинных целей. Движение к ним может не осознаваться, но это не значит, что этого движения нет. Другое дело — достижимы ли эти цели! А каково ваше мнение на этот счет?

Вопрос не поставил меня в тупик.

— Цель, безусловно, достижима. Ведь цель любой игры — победа. В ней обязательно должен быть некто — в компании, содружестве с кем-то, в одиночку, — первым пришедший к финишу. В противном случае игра, как действо, теряет смысл, превращаясь в форму без содержания, в пустую трату времени и сил.

— Но коли есть победитель, — Стивен (я заметил) переглянулся с Урсулой, — должен быть и побежденный.

— Как говорят математики: это достаточно, но не необходимо. Побеждать можно не только противника, но и обстоятельства. Правда, обстоятельства здесь надо трактовать широко. Например, филателист становится победителем, заполучив вожделенную марку; клеящий самолетики, завершив сборку сложнейшей модели, — тоже победитель. Они достигли цели, никого не повергнув при этом в прах.

— Коллекционирование — это игра? — Урсула явно предпочитала четкие формулировки.

— Помилуйте, неужели вы думаете, что собирание кусочков бумаги с картинками и зубчиками по краям или создание миниатюрных копий самолетов — это занятия серьезные? Нет, разумеется, серьезные, но — лишь для тех, кто играет или болеет за играющих.

— Вы здраво мыслите, молодой человек, — раздался голос за моей спиной. Форетт и Баум подошли к нашему трио, превратив его в квинтет.

— Приятно слышать, — старчески пришепетывая, сказал мистер Форетт, — столь глубокие суждения о, казалось бы, столь незначительных вещах. — Жестом он пресек мою попытку подняться.

— Благодарю, — произнес я сдержанно, как истинный джентльмен. И откуда что взялось?! — Добавлю, что не считаю игру чем-то не стоящим внимания. Более того, убежден: играя, человек нередко проявляет свои лучшие качества.

— Это какие же? — спросил Элвис Баум.

Я поискал точный ответ, не нашел и начал осторожно:

— Речь, очевидно, надо вести не столько об упорстве, трудолюбии или отваге, решимости справиться с правилами, ограничивающими свободу играющего, сколько о том, что человек, поглощенный игрой, как бы обнажает себя, раскрывает свой характер. Он увлечен, следовательно — искренен, и ему нет дела до того, как он выглядит в глазах окружающих. Отпадает нужда в маске, которую он почти не снимает, по мере сил пытаясь соответствовать той или иной жизненной ситуации. Искренность! Сегодня это ценится превыше всего. Во всяком случае, мною, — закончил я, довольный, что в игре, в которую меня втягивают обитатели пансионата миссис Носдах, пока далек от поражения. Похоже, я даже сумел набрать кое-какие очки.

— Можно ли заключить из ваших слов, что вы не только приветствуете действо, называемое игрой, — прошамкал мистер Форетт, — но и сами по натуре игрок?

— Разумеется.

— У вас не осталось сомнений? — поинтересовался вроде бы совсем не к месту Стивен. Он сказал это как ученик, никогда не упускающий возможности подковырнуть педанта-учителя.

Мистер Форетт оставил вопрос без ответа и направился к дверям, что послужило сигналом — пора расходиться. Я еще раз пригубил портвейн, встал, пожелал доброй ночи и поднялся к себе в комнату.

* * *

Как следствие усталости, долгих разговоров и выпитого портвейна, меня посетила шальная мысль: «Может, там еще что-нибудь есть?». Оглядываясь на дверь, я исследовал бюро: простучал стенки, вынул ящики из гнезд — и все на предмет обнаружения еще каких-нибудь тайников.

Ничего — ни тайников, ни рукописей в них. И все же поиски мои не были такими уж безрезультатными. Кое-что я обнаружил, и это «кое-что» наводило на размышления. При изучении «анатомического строения» бюро выяснилось, что механизм, открывающий тайник, в котором лежал пакет, срабатывал не только после нажатия на вензель. Срабатывал он и после поворота на девяносто градусов некоторых столбиков в обрешетке; срабатывал, если сдвинуть с места письменный прибор с пустыми чернильницами и разовыми ручками «Бик»; срабатывал механизм после еще десятка различных манипуляций с деталями конструкции и аксессуарами бюро. Логики в этом не было. Хотя — почему? Логика в этом имелась, если допустить, что кто-то хотел, чтобы пакет был найден! И еще это лишний раз говорило о том, что рукопись — фальшивка. С каким бы намерением мне ни подсунули ее, никто не стал бы использовать для этого настоящий раритет. Вдруг я параноик? Возьму и изрежу на маленькие кусочки. Зачем рисковать?

Я подцепил ногтем лист мореной под дуб фанеры, покрывающий столешницу. Не без труда и боли приподнял. Механизма открывания ящика я не увидел — ни тяг, ни пружин, ни рычагов. Зато увидел лист пластика, закрепленный никелированными шурупами.

Современники, значит, озоруют. Интересно, балаган этот рассчитан конкретно на меня или на какого-нибудь другого постояльца миссис Носдах? Надо полагать, на меня, иначе — сплошь случайности и совпадения. Их слишком много, чтобы в них поверить.

Но давай-ка пройдемся по ступенькам. Моя статья, конференция, список мест возможного проживания, предложенный казначеем… Там было выделено — подчеркнуто: «Частный пансион на Бейкер-стрит». Я, естественно, клюнул. Как венец — рукопись. Рассказ Конан Дойла. Незаконченный рассказ. Мне предложили загадку, оставив право выбора — решать ее или нет. Меня пригласили в игру, не посвятив в ее правила.