— …колонна Нельсона, — подсказал Карпински. — И Вестминстерский дворец.

— Стивен! — Миссис Носдах укоризненно тряхнула седыми кудельками, сквозь которые просвечивала кожа. — Впрочем, вы правы: как Вестминстерский дворец. Мистера Холмса знают во всем мире.

— И любят во всем мире, — добавил я, поклонившись хозяйке.

— И будут любить! — изрек мистер Баум. — Он настоящий британец.

— Любят не за гражданство, — возразила Урсула, насколько я понял, вложив в слова толику иронии. — И не за национальность. Любят за человеческие качества.

— Именно это я и имел в виду, — отрезал Баум. — В Холмсе сконцентрировано все лучшее, что отличает английский характер.

Я счел нужным поддержать девушку.

— В жилах Холмса текла и французская кровь — его бабка была сестрой художника Верне, хотя прежде всего он — потомок сквайров, создававших историю и благосостояние вашей прекрасной страны. И все же, полагаю, любят его не за это (Стивен опять хихикнул), а потому, что люди видят в нем человека, восстанавливающего порядок, преследующего и наказывающего подлецов и негодяев, защищающего обиженных и оскорбленных. Они и сами были бы не прочь записаться в герои, но дефицит способностей и стойкости не позволяет им уподобиться своему кумиру. Шерлок Холмс — идеал, и если бы сейчас какой-нибудь литературовед вдруг доказал, что Холмс не англичанин, а, скажем, датчанин, это не замутнило бы его лик и не сказалось на всеобщей — всемирной и вневременной! — любви к нему. Возможно, я излишне многословно излагаю свое мнение, мистер Баум, но феномен Великого Детектива… Эта тема давно меня волнует. Она горячит кровь.

Элвис Баум посмотрел на своих соотечественников, оценивая эффект, произведенный моей речью, потом взглянул на меня:

— Ваша восторженность приятна и достойна уважения. Что касается количества слов… Фигура мистера Холмса предполагает именно такое отношение, так что нет нужды отмерять слова на аптекарских весах.

— Вы прекрасно говорите по-английски, — отметила миссис Носдах.

Я улыбкой поблагодарил за комплимент.

— Язык Остин и Троллопа. Великолепный в своем консерватизме, — прошамкал Форетт.

Ему я не улыбнулся.

— И почти без акцента. Только выделяете «а», — сказала Урсула.

— Когда говорю по-русски, тоже выделяю. Как всякий москвич, — сказал я. — А вообще мне лестно слышать такой вердикт. Тем более — от англичан, и именно здесь — в Лондоне.

Мистер Баум переложил салфетку с колен на стол и, обращая к хозяйке пансиона слова благодарности, поднялся. Все последовали его примеру.

Стивен тронул меня за локоть.

— Вы курите?

— Еще как!

— В таком случае просим к нам в гостиную. Мы собираемся там по вечерам. Полагаю, вам будет любопытно… — Он не закончил фразу, словно спохватился. — Впрочем, я пригласил бы вас, если бы вы и не курили. Это не принципиально: ни Урсула, ни миссис Носдах не подвержены сей пагубной привычке. Но если у вас другие планы…

— Отчего же, с удовольствием! — бодро откликнулся я, думая о том, что послеполетную усталость можно и перетерпеть. — Только схожу за сигаретами.

— Обязательно приходите, — сказала подошедшая к нам Урсула. Щеки ее стали пунцовыми, и возьмусь утверждать, что ей это очень шло.

Поднимаясь по лестнице к себе в комнату, я так и эдак вертел фамилию миссис Носдах. Если прочитать наоборот, что получится? Хадсон. А как звали хозяйку квартиры Холмса? То-то же. Вот только что все это значит?

* * *

Я достал из кармана плаща сигареты, проверил, при мне ли зажигалка. Можно идти, но рукопись не отпускала меня! Я подошел к столу, сказал себе: «Только одну страницу!» — и стал читать.

«С отличающей его развязностью Лестрейд развалился в моем кресле и сказал…

— …что рассчитывал на ваш совет, Холмс. Меня поражает самомнение инспектора: он ни за что не признается, что нуждается в вашей помощи, он предпочтет какой-нибудь эвфемизм: консультация, совет… Вроде как одолжение делает. Возмутительно.

— Вы отвлеклись, Уотсон, — сказал Холмс, пряча в уголках губ усмешку.

— Да? Так вот, Лестрейд рассказал мне жуткую историю. Рано утром рабочие газовой компании «Гастингс и сыновья», прокладывающие траншеи вдоль Кенсингтон-роуд, обнаружили в канаве труп молодого человека. Голова его была проломлена, а лицо…

— И что же лицо? — перебил меня Холмс.

— Просто кошмар! Лицо пересекала красная черта — полоса вздувшейся кожи шириной в полтора дюйма. Из документов, найденных при несчастном, полиция узнала его имя и род занятий: Генри Райдер, адвокат. Через полчаса прибывший к месту трагедии Лестрейд уже имел на руках адреса квартиры и конторы Райдера, а также некоторую, довольно скупую, информацию о нем как о человеке и служителе Фемиды. Надо признать, иногда инспектор действует весьма расторопно.

— Вот видите, Уотсон, — снова перебил меня Шерлок Холмс, — вы противоречите себе и подтверждаете мою мысль: Лестрейд вовсе не так уж плох. Ему бы еще воображение…

— Противоречия здесь нет. То, что сделал инспектор, не требовало усилий ума. Интеллект в таких случаях не обязателен, достаточно придерживаться определенной, положительно зарекомендовавшей себя последовательности действий.

Холмс покачал головой, не соглашаясь со мной. Или только сделал вид, что остается при своем мнении. Такое тоже могло быть. Холмс — великий актер и идеалист, обожающий окутывать романтическими (порой — сентиментальными) покровами прозу будней. Но он и великий упрямец — ему доставляет истинное наслаждение ставить под сомнение неоспоримые истины. А скудоумие Лестрейда неоспоримо.

— Продолжать? — поинтересовался я, позволив себе чуточку сарказма.

— Конечно.

— Со всеми подробностями? Но вы с ними уже знакомы!

— Так же, как и вы, доктор, — парировал Холмс. — Продолжайте, и как можно подробнее. Не исключено, что вы заметите в своем рассказе некоторые детали, которые помогут вам дописать финал этой драмы.

И я продолжил:

— Инспектору не было резона что-то от меня скрывать. Совершенно не понуждая его к откровенности, а может быть, как раз поэтому, я узнал, что Генри Райдер был, несмотря на его молодость, преуспевающим адвокатом, совсем не похожим на стряпчих, блестяще предъявленных читающей публике Диккенсом и Теккереем. Это был человек энергичный, решающий вопросы без крючкотворства и излишней страховки. В то же время он не признавал компромиссов, никогда не шел против установлений профессионального долга и своей совести. В общем, краса и гордость нарождающегося поколения, которое, походи все его представители на Райдера, было бы и утешением отцам, и упреком им.

Увлекшись, я забыл о трубке, так что мне пришлось снова раскуривать ее. Я не торопился, желая проверить терпение Холмса на прочность. Убедившись, что терпения Холмсу не занимать, я затянулся поглубже и заговорил вновь:

— В силу особенностей своего характера и следуя принципам, которые он исповедовал не как слуга или раб, а как подвижник, убежденный в их верности, Генри Райдер нередко попадал в ситуации, когда испытанию подвергалась его порядочность. И надо сказать, он с честью выходил из этих схваток, отвергая грязные деньги подкупа, игнорируя угрозы и шантаж, не поддаваясь давлению власть предержащих. Кому-то, знакомому с ним лишь поверхностно, Райдер, вероятно, казался неким бессердечным механизмом, не ведающим эмоций. Однако это впечатление на поверку оказывалось ложным, стоило хоть немного сблизиться с ним. Какая уж тут холодная рассудочность! Участие его в делах клиентов было самым горячим, чуть ли не родственным — так близко к сердцу принимал он чужие беды и тревоги. Бывало, он отказывался от платы, довольствуясь сознанием хорошо выполненной работы и получая удовлетворение от того, что справедливость восторжествовала. Бывало даже, что и после окончания процесса Райдер не оставлял своим вниманием бывших подопечных, помогая и морально, и материально, хотя состоятельным человеком не был. Кстати, Холмс, не чудится ли вам за портретом Райдера ваш собственный?