Недавно даровал мне Господь возможность услышать из уст одного священника рассказ-воспоминание о рождественской ночи. Не так давно это было, но кажется, что повествование и день сегодняшний отделены друг от друга на столетия. Наверное, потому, что я сам никогда не испытал подобного…

«Отец поднимал нас в два часа ночи.

Внутри все подрагивает от прерванного сна, глаза слипаются. Окна покрыты толстой коркой морозных разводов с пятнышками от детских пальчиков, накануне оттопивших в ледяных пальмах дырочки-отверстия.

В доме-то зябко, а что на улице?

До церкви, где служил отец, четыре километра. Дорожки переметены. Под ногами снег скрипит так, что заглушает голоса. Впрочем, говорить особо не хочется. Морозно. И небо холодное, хоть и звездное. Кажется, что оно даже ледянее, чем покрытая белым покровом земля. Все звезды сегодня горят ярче. Вспоминают, наверное, как среди них сияла светом спасения и удивительной радости самая главная звезда мироздания — Вифлеемская. Некоторые люди забывают о ней, но сами светила — те помнят. Поэтому и сверкают сильнее.

Деревянный неотапливаемый храм. Стены покрыты инеем, который блестит разноцветными искрами от зажигаемых свечей. Гулко, с хрустом, с эхом отдаются шаги.

Зажигаем свечи и лампады и греем у дрожащих огоньков озябшие руки. Батюшка говорит, что вот так греется и оттаивает и душа у Света и Тепла Христова.

Батюшка, наш отец, сейчас в алтаре, готовится к службе, облачается в белые блестящие ризы. Старшие ему помогают, а мы, младшие, стоим у вертепа, установленного в центре храма. В вертепе мерцает лампадка, освещая Богородицу, склонившуюся над Младенцем, и старика Иосифа, опирающегося на посох. Иосиф тоже смотрит на Новорожденного. Во взгляде старца изумление и священный трепет. Он даже испуган. Только одна корова, примостившаяся тут же в зимнем загоне, какая-то равнодушная. Стоит, сено жует.

Из пещеры, где родился Христос, видна яркая звезда. Она освещает путь волхвам, которые уже показались на горизонте. И еще в пещеру заглядывают пастухи. Им явилось множество Ангелов, возвестивших, что родился Бог. Ангелы пели песнь чудную: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение». Поэтому пастухи самыми первыми пришли поздравить Марию и Иосифа.

Храм постепенно заполняется людьми.

Все в теплых одеждах. Бабушки поверх полушубков еще и обмотаны большими платками и не снимают их. Лишь к концу службы, когда в заполненной церкви оттают стены, а с потолка закапает, люди станут расстегиваться и рассупониваться.

А сейчас все ждут. Скоро батюшка возгласит: «Благословен Бог наш» — и начнется великое повечерие. Затем будет утреня и обедня, так у нас Литургию называют.

Но самое главное — когда запоют: «С нами Бог, разумейте языцы…»

Сегодня Рождество и Христос рождается в каждом храме, на всей земле. «Христос раждается, славите! Христос на земли, срящите!»

Вот таково повествование священника. Реальное и чудесное. Да и не может быть иначе. Ведь преславное чудо свершилось. Невидимый Бог, сотворивший небо и землю, стал плотью. Ликуют Ангелы, возрадовалась вселенная. Нас ради человек и нашего ради спасения Сын Божий сошел с небес. Для множества православных христиан ныне сияет звезда, возвещающая Рождество Христово, и слышится в небе пение Ангелов, нам, грешным людям, дарующее мир душевный, укрепляющее волю. И радостью преисполняются сердца поклоняющихся Ему и славящих Его.

Дарья Ивановна Болотина

Романная барышня. История о святочной истории

I

— Аннушка, что это у тебя? А ну, покажи… Да не закрывай рукою!..

— До чего же ты, Маша, любопытная! Вовсе я не намерена…

— Вот скрытная! Отчего же? Опять сочиняешь? Вот я мадам Белицыной скажу!..

— Не надо, Маша милая… Зачем ты?.. Опять весь институт надо мною станет насмехаться — и девочки, и классные дамы. И так они мне проходу не дают!.. Знала бы ты, Маша, каково это, когда в институт из милости приняли, «за прошлые заслуги отца», когда родные свидеться приезжают в старомодном платье…

— Ну, ладно, я пошутила, не стану сказывать мадаме, а ты покажи! Твой новый рассказ, верно? Святошный, а? Рождество ведь нынче. Точно я угадала?! А на улице-то как метет! Ну, погляди, погляди, какая крутень за окном!..

— Полно тебе, Маша, будто я не знаю, зачем ты это говоришь, — чтоб я отвернулась, а ты в рассказ нос сунешь!..

— Ну, что же я могу с собой поделать?! Страсть как интересно, ты же лучше французских романов выдумываешь, Аня! У тебя все героини такие всамделишные, такие томные…

— Да нет же, Маша, напрасно ты меня хвалишь. А показать — покажу, но только когда закончу.

— А ты до конца нешто не сочинила еще?

— Сочинила, до самого конца, да не написала.

— Так ты хоть на словах скажи, про что?

— А так, чепуха, право, Маша… Во сне приснилось, и решила записать: будто влюбился маленький мальчик во взрослую барышню и поклялся, что женится на ней, когда вырастет.

— А она?

— А она была бесприданница и замуж не вышла. А он, напротив того, был богатый — маменька у него была богатая вдова, — рос мотом и повесою, но ее очень любил, и она его любила, собой хотела пожертвовать оттого, что ему не пара, препятствия к их браку были всякие…

— А потом?

— Ну, он все-таки на ней женился, когда ей уж за тридцать было. А она в родах умерла, и он больше ни на одну женщину не взглянул никогда. Сыну дал против всего свету такое имя, как она хотела, покойница, а не как ему маменька с духовником нашептывали, — один еще раз только в жизни настоял на своем, кроме женитьбы, и сына растил…

— Ах, Аня, ну до чего ж ты здорово все сочиняешь!.. Это же надо такое придумать — чтоб молодой человек, богатый, да по любви женился на тридцатилетней старухе! Разве так бывает?! Чистый роман! Тебе бы книжки писать, и во всех институтах бы девушки читали!..

— Линицкая, Сторова, что это за секреты?! Что вы здесь делаете?! Линицкая, марш одеваться к вечерне! И так вас на вакациях терпеть будьте любезны… Господи, помилуй, как же вы мне надоели! Станете сплетничать — на горох поставлю, не посмотрю, что Рождество! А вы, Сторова, ступайте в приемную, за вами приехали!..

II

Курносая, нескладная классная дама мадам Белицына плохо подходила на роль Ангела, возвещающего волю Провидения. Но в тот день, в который я навсегда покинула стены института, именно она принесла мне вести о кончине матушки и о том, что я более не состою в числе воспитанниц.

Наверное, с тех самых пор светлый праздник Рождества Христова и перестал быть для меня радостным, как для других детей.

Нет, меня не отчислили за леность, небрежение к занятиям или непочтение к учителям. Убитый горем отец просто приехал и забрал меня домой. Не скажу, чтобы это особенно меня огорчило: в институте я слыла всегда белою вороной, тяготилась казенщиной и не имела настоящих подруг. К тому же классные дамы, а вслед за ними и девочки, никогда не упускали случая уколоть меня тем, что принята я была в институт из милости, по бог весть какой захудалой протекции папенькиного сослуживца. Большинство девиц поэтому не считало меня себе ровней.

Отец наш, капитан Николай Ильич Сторов, имел одиннадцать человек детей, из которых, впрочем, выжило только трое. Выйдя в отставку, он поселился в небольшом доме на окраине, доставшемся по наследству от дальнего его родственника. Именно там появились на свет Николушка и Полинька, а также самый младший братец, которому даже не успели наречь имени, — он так и не закричал. Матушка же после родов мертвого младенца больше не поднялась и скончалась в самый Сочельник.

Старшей осталась я, Анна Николаевна Сторова, и с того самого дня — а было мне тогда четырнадцать с половиною лет — на меня легли заботы о хозяйстве и о младших брате и сестре.

Несколько последующих лет прошли для меня в бесконечных хлопотах, попытках свести концы с концами, в тревогах о душевном состоянии отца (он тяжело переживал кончину матушки) и здоровье младших, часто простужавшихся и хворавших. Как и в институте, единственным утешением в те годы для меня было сочинение рассказов и историй, которые казались когда-то Маше Линицкой «лучше французских книжек». Писала я в редкие свободные минуты, но что это были за блаженные минуты!.. Я уносилась в иной, воображаемый мир, где чувствовала себя всеми героями сразу…