— А сколько вам теперь лет, Эльфочка?

Она презрительно посмотрела на меня и повела плечиками:

— Дамам не задают таких вопросов, корнет.

* * *

Под елкой оказалось много подарков: какие-то салфеточки, вышитые Эльфочкой для баронессы, а для Эльфочки — книги, золотые часики, жемчужная нитка на шею…

— Теперь, конечно, ты еще не можешь ее носить, — заметила бабушка. — Но когда я повезу тебя ко двору…

Не забыли даже меня, случайного гостя: в красивый портсигар из слоновой кости с художественной резьбой была всунута записочка с моим именем, и я, окончательно растроганный, поцеловал баронессе руку, а Эльфочка захлопала в ладоши.

— Ну, а теперь дядин подарок!

Белая картонная тютя была вытащена на середину гостиной, и мы принялись ее разворачивать. Картон, бумага, еще бумага…

Ах, какое это было чудесное королевство!

Действительно, я никогда больше не видал таких художественных картоннажей: старинный замок, строго выдержанный в готическом стиле, с четырьмя башнями по углам.

В каждую башню вставлялся фонарик, и тогда окна из красноватой слюды бросали алые отблески на белую вату, покрывавшую стены и золоченые крыши. Получалось впечатление, будто бы в башнях действительно живые фигурки: старый звездочет в мантии, усыпанной звездами, шут в колпаке с погремушками, прекрасная принцесса с прялкой, и чудесная золотая птица. Все фигуры были сделаны из воска и раскрашены, а птица настоящая, вызолоченная, с крыльями, усыпанными мелкими драгоценными камнями. Она могла служить потом замечательным пресс-папье.

Отдельно же, на самом дне картонки, лежала французская книга, отпечатанная на желтой, плотной, как пергамент, бумаге, с позолоченными заставками и заглавными буквами — маленький шедевр печатного искусства — «Королевство Алых Башен».

Я заглянул через плечо Эльфочки, совсем забывшей о том, что она взрослая, и усевшейся тут же на ковре, среди обрывков бумаги, раскрыв на коленях книжку.

«В королевство Алых Башен Принц пришел однажды юный, стройный, смелый и отважный, в раззолоченных шелках: кудри — нити золотые, а глаза — как в небе звезды; меч отточен в его ножнах, и улыбка на устах.

Подойдя к старинной башне, он поднялся на ступени:

— Расскажи мне, что ты знаешь, тайну звездную открой!

Звездочет взглянул на Принца, посмотрел на что-то в звездах и в молчании суровом покачал лишь головой. Что же Принцу было делать? Ко второй пошел он башне, где, сидя верхом на троне, заливался смехом Шут:

— Ваша светлость, в нашем царстве только песни и веселье, — вы пойдите к третьей башне, не задерживайтесь тут.

А Принцесса в третьей башне, как мечта, была прекрасна… И, увидевши друг друга, оба поняли без слов… Потому что в этом царстве все любили без сомнений, все мечтали, не тоскуя, и пленялись без оков…

— Почему же эта птица заперта в четвертой башне из карбункулов, рубинов, темно-красных янтарей? Почему никто не знает и не видит этой птицы и никто ей не раскроет в алых яхонтах дверей?

И, конечно, все случилось, предначертанное в звездах: Принц открыл у башни двери, и, как пламя, ввысь метнулась, улетела в небо птица, золотая чудо-птица с странным именем — Любовь…

В королевстве Алых Башен горько плакали все люди — Шут, Принцесса, даже старый, очень мудрый Звездочет; и тогда Принц поднял руку и поклялся, что разыщет и обратно чудо-птицу в королевство принесет».

* * *

За столом в моем куске «королевского пирога» оказался золотой, и Эльфочка торжественно надела мне на голову корону, уверяя, что она мне очень идет, а я выбрал ее, конечно, королевой, хотя сперва, чтоб подразнить, предложил корону бабушке.

Уезжал рано утром, когда все в доме спали, чтобы не опоздать на поезд; около крыльца стояли вороные в клубах белого пара — было раннее зимнее утро, когда, как на скверных картинках, розовое небо и голубой снег.

В передней, надевая шинель, услышал скрип и обернулся: с лестницы спускалась Эльфочка, запахивая на ходу шелковый, подбитый лебяжьим пухом халатик.

— Прощайте, — смущенно прошептала она, — я… я хотела вас попросить — возьмите… на память… вот эту ладонку… знаете, на войне…

Она протянула мне старинную медную иконку Божьей Матери, и в глазах снова забегали лукавые огоньки:

— Вчера вы должны были исполнить любое мое желание, но я прошу вас сегодня, корнет.

Я взял ладонку, щелкнул шпорами, приложился к тоненькой детской ручке, а потом, не удержавшись, рванул ее к себе и крепко поцеловал в губы.

Эльфочка ахнула, вырвалась и бросилась опрометью вверх по лестнице, оставив на пуговице моего обшлага маленький комочек зацепившегося белого пуха.

Я выскочил на крыльцо.

— Пошел!

* * *

В королевстве Алых Башен стало сумрачно и глухо: развалился старый замок — первым умер в нем Король… и остались только башни, что, как прежде, возвышались над страной, теперь узнавшей, что такое страх и боль… Шут умолк и не смеялся; Звездочет еще стал строже; только в сердце у Принцессы слабо теплилась мечта… А в четвертой алой башне, где жила когда-то птица, — птица с именем чудесным, — поселилась пустота…

И однажды… был Сочельник… Звезды вспыхивали в небе, все кругом покрыл, как ватой, белый искрящийся снег… В двери старой тусклой башни, где жила теперь Принцесса, постучался робко путник, попросился на ночлег. За столом уселись рядом: Шут, Принцесса, бедный путник, и совсем уже ослепший старый мудрый Звездочет.

— Я, — сказал он, — твердо верю: никогда не лгали звезды, и, когда настанут сроки, в эту башню Принц придет…

— Я пришел, — ответил путник, — только где же королевство? Не развалины же эти — башни алых янтарей? Где ж прекрасная Принцесса? Нет, конечно, не для этой я искал по свету птицу всех чудесней и нежней… Я не видел королевства ни чудеснее, ни краше королевства Алых Башен, обойдя кругом весь свет… Правда, я прошел напрасно, ни найдя волшебной птицы, но и здесь нет Алых Башен, и Принцессы тоже нет…

А Принцесса, бросив прялку, посмотрела на пришельца.

— Нет, — она сказала твердо, — ты совсем не тот… не тот… Принц был юный, светлокудрый, и глаза его, как звезды; у тебя ж седые брови и усталый горький рот…

* * *

В королевстве Алых Башен — больше нету королевства: не узнавшие друг друга не имеют права жить; и потерянную радость, и потерянное счастье, суждено, как алый камень, в сердце горестно хранить…

* * *

Ах, Боже мой, Сочельник! Странный день в году, когда невольно вспоминаешь прошлое — хорошее прошлое, конечно, настоящую жизнь. И не только это: Рождество — это детский праздник или, вернее, праздник, когда и взрослые чувствуют себя детьми.

Мама, дом, детство, блестящие елки…

Я обычно, хожу в этот вечер под чужими окнами, заглядывая в них и стараясь представить себе, что там, у елки, такие же счастливые люди, каким и я был когда-то… Или забиваюсь в свой угол, зажигаю на столе свечку и наливаю стакан. Один.

Приглашали знакомые. Не пошел. Заработал к Рождеству немного денег и решил закатиться с компанией в ресторан. Там играет старый цыганский примас — скрипач Янко — старик совсем, а хорошо помнит офицеров моего полка. Да и в Добровольческой я с ним встречался… По крайней мере, хоть старое веселье помнит, а то разве теперь умеют веселиться, ухаживать, по-настоящему любить?..

Ну, о любви-то я и сам не вспоминаю, смешно… Чересчур много «любимых женщин», всех этих Адочек, Верочек… Надоели.

* * *

Пили до утра. Серпантин, воздушные шары, еще что-то… Играл Янко, танцевала акробатические танцы какая-то балерина, тонкая, гибкая, как змея.

Я ее видел впервые: недавно приехала. Но нашлись знакомые, пригласили к столу, а потом, под утро уже, поехали к ней пить кофе. Собственно говоря, собирался я один, потому что не все ли равно — она ли, другая?.. Но за мной увязалось еще несколько.