— Мне повезло больше, — Лалия обернулась, взглянула прямо. — Я потеряла всего несколько лет, а она — полжизни и детей.
— Они в самом деле мертвы?
— Кто знает. Твой недоделанный убийца Кадорим сказал ей, что их духи давно блуждают в песках. Знала бы, что их встреча окажется такой родственной и полезной, давно бы отвела ее в подземелье. В любом случае, его откровения оказались как нельзя кстати. Джасим покупал детьми молчание, теперь она может говорить.
Дэла и впрямь говорила. Сухо, коротко, не вдаваясь в лишние подробности, но любому стало бы понятно — она устала молчать, и теперь история ее матери, вольной танцовщицы, ставшей сначала одной из анх большого сераля Джасима, а потом за небольшую провинность оказавшейся в казармах его стражи, становилась достоянием мудрейшего совета и всех, желающих слушать. Как и ее собственная история. Нет, Джасим не насиловал собственную дочь. Он даже пальцем ее не трогал. Мало ли у него было таких дочерей, прижитых с приглянувшимися на пару ночей анхами. Дэла сбежала из отцовского дворца, где прислуживала сестрам, признанным наследницами, в пятнадцать. Вместе с вольными анхами, еще помнившими ее мать. И была счастлива почти пять лет, пока отец не вспомнил о ее существовании, точнее, о пользе, которую может принести кочующая по Ишвасе дочь. Внук и внучка, прижитые за это время дурной дочерью от безродного кродаха, Джасима волновали только в качестве залога, которым он мог распоряжаться как ему вздумается. Впрочем, добрый и понимающий дед обещал им лучшую жизнь в сытости и достатке. Если, конечно, их непутевая мать научиться быть по-настоящему полезной.
И у нее получалось быть полезной. Выступления вольных анх-танцовщиц пользовались большой популярностью у народа Ишвасы, и бедняки, и богачи — никто не прочь потешить свое сладострастие рядом с опытной красавицей. А знатные кродахи ничем не отличаются от незнатных в своем умении быть несдержанными не только в похоти, но и в речах. Все, что нужно от анхи — не потеряться в удовольствиях, вовремя услышать нужное, а то и задать вскользь, среди неважных и пустых, важный и значимый вопрос.
Дэла не всегда понимала планы отца, но служила ему, как и подобает честной и благодарной дочери. Особенно дочери, которой угрожают жизнью ее детей. Асир старался слушать одновременно внимательно и отстраненно, не зацикливаться на ситуации в целом, а отслеживать детали — каждую по отдельности. И сейчас думал, что Джасим сильно просчитался: Дэла была слишком умна для той, кого держат только страхом. Она могла бы стать драгоценнейшим оружием, а не просто ушами, если бы отец не упустил ее в детстве, а сумел воспитать в ней хоть каплю искренней преданности. Она выполняла задание — и только. А могла бы стать гораздо более полезной и гораздо более опасной, если бы хотела не откупиться, а помочь.
Дэла замолчала, и в гробовой тишине, воцарившейся в зале, раздался голос Джасима:
— Такая же бесполезная, как твоя глупая мать. Ты не дала мне ничего, кроме разочарования.
Асир вскинул руку, останавливая собравшегося вмешаться Ихтара. Если Дэла, на бледных щеках которой вдруг вспыхнул румянец, хотела ответить — стоило дать ей такую возможность.
— А что дал мне ты? Жизнь во лжи и постоянном ужасе? Знаешь ли ты, Джасим аль Даниф, что я даже про себя ни разу не назвала тебя отцом? Я ненавижу твою ядовитую кровь, будь она проклята песками и предками! Как и твое семя!
— Тогда тебе стоит умереть вместе со мной, — усмехнулся Джасим. — Иначе, дочь моя, все твои высокопарные речи ничего не стоят. Моя ядовитая кровь течет не только в твоих венах, но и в твоих детях. Я бы не отказался посмотреть, как ты собственноручно вонзишь кинжал им в сердце.
В Асира плеснуло яркой, ослепительной ненавистью, которую Дэла так долго пыталась приглушить в себе. Теперь ее ничего не сдерживало. Она уже сделала свой выбор. Призналась в том, что мудрейшим советом могло быть расценено, как покушение на власть законного владыки Имхары. Могло бы. Если бы законный владыка не имел на этот счет собственного мнения. Хотя Дэле, конечно, неоткуда было об этом знать.
— Только ничтожество может утверждать свою силу за счет слабейшего. Только такой проклятый выродок великого рода может бахвалиться убийством младенцев! Я готова умереть вместе с тобой хоть сотню раз, хоть тысячу, лишь бы от тебя под небом Ишвасы не осталось даже воспоминаний! Я не спрошу про моих детей и себя, не спрошу про Ирис, которой ты задурил голову так, что у нее не осталось ни собственных желаний, ни возможности разглядеть за напыщенными речами твою истинную гниль! Не спрошу про десятки таких же несчастных, как Башир, готовых своими телами выстелить тебе путь к трону! Они никто для тебя. Но Кадорим! Ты ведь приручал его с детства! Ты заменил ему и отца, и деда. Ты был для него всем! А он был истинно предан тебе. Так почему? За что?
— Если ты не понимаешь таких примитивных вещей, то ты поистине даже глупее, чем я думал. Кадорим — такое же ничтожество, как ты. Как все вы, — Джасим обвел взглядом зал, снова усмехнулся в ответ на волну шепота, а потом и нервного протестующего гула. Повторил с расстановкой. — Все вы. Жадные до крови и зрелищ бараны, пасущиеся там, где сытнее трава. Стадо, послушно бредущее за пастухом. Только кто пастух над вами? Способны ли вы увидеть и ощутить истинное величие или только длину хлыста, которым вас подгоняют, и величину зубов цепной псины, покусывающей вас за мохнатый зад? Ваш пастух… — Джасим скривился, и Асир впервые за это утро встретился с ним взглядом. — Мальчишка. Мягкотелое ничтожество. Ведет вас прямиком в бездну. Но какая баранам разница, где именно их освежуют.
В зале нарастал невообразимый гвалт. Кто-то возмущался, кто-то выкрикивал проклятья, сидящие повскакивали с мест, стоящие отхлынули от стен, и их пытались сдерживать стражники. Асир поморщился, отвел от Джасима взгляд и поднялся под зычные окрики и призывы к тишине Вагана и его помощников. Если Джасим жаждал всеобщей ненависти, то теперь он ее точно получит. А если надеялся на смуту во дворце или вспышку неуправляемого гнева от владыки, то просчитался.
— Я отвечу тебе, Джасим аль Даниф, единственный раз. Из уважения к твоему мудрому отцу и к твоему возрасту. Больше уважать и почитать тебя не за что. Как может говорить об истинном величии тот, кто, словно одичавшая дворняга, умеет нападать только из-за угла?
Пришлось сжать кулак, чтобы не сорваться на рык. Слишком много чести позволить такому противнику увидеть малейшее проявление собственной слабости.
— Кто предпочитал отсиживаться в подворотне, подставляя под удар беззащитных. Кто не защищал в своей жизни ничего, кроме собственной шкуры? Величие не в единоличной власти, а в готовности жить и умереть за свой лепесток, понимая, что ты сделал все для его процветания. И если ты, дожив до седин, так этого и не понял, мне жаль тебя, ничтожный потомок великих предков.
Асир попытался вздохнуть полной грудью, но задавленный комок клокочущей ярости в груди помешал. Пришлось стиснуть челюсти и помедлить пару мгновений.
— Увести подсудимого вниз. Через час в зале предков я выслушаю мнение мудрейшего совета и приму окончательное решение.
Он слышал громкий голос Ихтара, резкие выкрики стражников, не то одобрительный, не то осуждающий гул, монотонный речитатив старого Бакчара, обращавшегося к совету. Слышал, но не разбирал ни слова. В глазах мутилось, в висках стучало, а рука, пока шел по оцепленному стражей Сардара проходу к выходу, неостановимо тянулась к навершию наследного кинжала. В груди разрастался неудержимый пожар ярости, выжигая весь оставшийся воздух, и гасить его надо было срочно, сразу, не донося ни до собственных покоев, ни тем более до зала предков. За дверью зала советов между ним и стражниками втиснулась Лин, видимо, сразу кинувшаяся следом. И от нее пахло такой явственной решимостью, что удерживать ее на расстоянии от владыки сейчас, наверное, не рискнул бы даже Фаиз. Сардару же эта идея, заранее обреченная на провал, вероятно, даже в голову не пришла. Асир отстраненно отметил, что сам он где-то неподалеку, позади.
