Распахнулись во всю ширь ворота, и процессия начала втягиваться на дворцовый двор. А люди, оставшиеся позади, шумели, кто-то сплевывал под ноги, кто-то закричал:

— Слава владыке!

— Слава первому советнику! — подхватил другой.

Но громче этих выкриков, гулким рокотом, напомнившим начавший крепчать штормовой прибой, слышалось:

— Казнить! Казнить Джасима! Смерть ему! Смерть!

— Смерть ему, — кивнув, повторила Лин и спрыгнула с подоконника. Был ли народ солидарен с владыкой после выступления того на судебной площади, или люди Фаиза поработали дополнительно — сейчас не имело значения. Будет суд, и его единственно возможный исход Им-Рок встретит ликованием.

— Похоже, многие знают, кого привезли и зачем, — задумчиво сказала Хесса, тоже спускаясь. — Сардар говорил, что тайный советник готовит теплую встречу. Думаешь, это она?

— Очень может быть. Да, очень… — Фаиз был, конечно, частью этого и только этого мира и думал в здешних рамках, но иногда в нем, да и в Асире тоже, чудилось инстинктивное понимание того, что в мире агента Линтариены называлось политтехнологиями. Взять хотя бы то выступление владыки возле безумной статуи и работу его советника с толпой…

— Такое странное чувство… — Хесса обхватила себя руками и снова обернулась к окну, где народ даже не думал расходиться. — С одной стороны, я рада, что его казнят. Но с другой… — она покачала головой, прищурилась, глядя на волнующуюся улицу. — Ненависть толпы — это очень страшно. Особенно страшно, когда понимаешь, как легко ее вызвать.

Она тряхнула волосами и отвернулась.

— Ладно. В конце концов, он сам виноват. Пойдем доедать, пока не остыло окончательно. Теперь мне кажется, я готова сожрать быка!

Лин кивнула. Но не сразу отошла от окна. У нее тоже было «странное чувство», свое, не такое, как у Хессы, и почему-то казалось важным поймать его и облечь в слова.

— Справедливость, — наконец она ухватила это чувство за самый кончик, а дальше было легче. — Ненависть толпы — как раз то, чем Джасим хотел погубить Асира. Он получил полный рот своего же блюда. Подавится — туда и дорога.

Подсела к Хессе, которая успела дополнить перцы в своей тарелке аппетитными кусочками жареного мяса, и последовала ее примеру.

Наверное, кто-нибудь «тонко чувствующий» ужаснулся бы их прекрасному аппетиту, но с точки зрения Лин — все шло замечательно. Так долго тлевший очаг мятежа наконец будет погашен, Им-Рок перестанет лихорадить, а у Асира, быть может, станет немного больше времени на свою новую митхуну. А Хесса будет спокойно обживать тот самый особняк, который пока что ее только ужасает.

— Я говорила с Ладушем! — вспомнила вдруг она. — Еще до того, как начались вопли. Он сказал, что нам с тобой нужен курс обучения для благородных анх. В том числе музицирование, танцы и умение красиво себя показать.

Хесса чуть не поперхнулась кофе. Почему-то с тоской оглянулась на шкаф.

— А я-то думала, зачем мне половина всех тех тряпок… Тебя, выходит, тоже осчастливили костюмами для танцев, для музицирования, для любования закатом и для предки знают чего еще?

— Пока нет, — не слишком уверенно отозвалась Лин. — А может, уже да. Свой шкаф я в последний раз осматривала еще до того, как ходила к Асиру… вместо Ирис.

— Хочешь оценить величину проблемы? — с нервным смешком предложила Хесса. — Сначала меня целый день измеряли и в итоге измерили вдоль и поперек, включая, кажется, величину каждого глаза и длину пальцев на ногах. А потом… — она шагнула к шкафу, распахнула обе створки и торопливо попятилась, опасаясь, что ее погребет под горой обновок или просто желая иметь как можно меньше общего с этой «прорвой барахла». — Вот. Натащили. Еще огромный шкаф в спальне, два шкафчика во втором зале и убийственная куча шкатулок, сундучков и ящиков с обувью и украшениями. Это нормально вообще?

Лин хотела было сказать, что в тот самый особняк в центре Им-Рока уж наверняка поместится все и еще десять раз по столько же, но вовремя прикусила язык, взглянув на Хессу. Та оглядывала недра шкафа с таким растерянным видом, с каким наверняка оглядывала и новый дом — абсолютно не понимая, как и куда все это применить.

Но, надо сказать, «величина проблемы» и впрямь впечатляла. Даже на то, чтобы просто осмотреть все горы «приданого», как обозвала их Хесса, ушло столько времени, что Лин, мельком взглянув в окно, вдруг увидела последние ярко-алые лучи заходящего солнца. Но даже удивиться не успела — Хесса замерла, прямо как перед возвращением Сардара, потом втолкнула ей в руки шкатулку с очередным «даром владыки» — красивейшим изумрудным ожерельем, тончайшей, филигранной работы — и бросилась к выходу.

И вроде бы Лин отлично понимала, что именно увидит. И вроде бы даже была морально готова. Но… но чем дольше смотрела, тем отчетливее осознавала, что не может ни отвести глаз, ни справиться с удушающе противоречивой волной эмоций: какой-то благоговейно-восторженной радостью от понимания, что так вообще бывает между кродахом и анхой. И грустью, что это невероятное, ошеломляющее случилось не с ней. И счастьем за подругу. И завистью, и стыдом за эту зависть, и почему-то надеждой, хотя разве она могла надеяться?

Они не сказали друг другу ни слова. Хесса просто бросилась на шею вошедшему Сардару, а он стиснул ее так крепко, что Лин казалось, она ощущает эти объятия физически. Так и стояли. Как будто им и не нужно было ничего больше, кроме этой всепоглощающей близости. Они будто растворялись друг в друге, слыша, понимая, чувствуя. И было в этой простой человеческой близости двух любящих друг друга людей все сразу. От «Я так тебя ждала. Так боялась», до «Я здесь, уже здесь. Всегда буду с тобой. Не бойся». И в самом деле — к чему им какие-то глупые, пустые слова?

А потом Хесса, все это время стоявшая на цыпочках, опустилась, и Сардар прижался к ее лбу своим. Она гладила его по волосам, вдыхала его запах, и Лин чувствовала это так отчетливо, будто тоже вдыхала, была там, с ними, а не наблюдала со стороны. Горло вдруг перехватило, и Лин с такой силой сжала в руках шкатулку, что та впилась в ладони всеми выступами украшающих крышку драгоценных камней и гранями искусно выделанных металлических и деревянных пластин. Попятилась. Наткнулась спиной на стол, повернулась, поставила шкатулку, пока та не разлетелась на щепки в ее руках.

Это ведь неправильно, когда от чужого счастья так больно? Когда это хорошее, правильное счастье, и ты всей душой его разделяешь и радуешься, но все равно стискивает горло, щиплет глаза, и во рту почему-то вкус горечи?

И очень глупо так и стоять спиной, будто если ты не смотришь, то не увидят и тебя. Надо поздороваться с Сардаром, поздравить с победой и уйти. Она здесь сейчас абсолютно лишняя.

Она повернулась, а Сардар вдруг выпрямился, не выпуская Хессу из рук, и встретился с ней взглядом. И Лин, то ли все еще излишне настроенная на него и Хессу, то ли просто очень остро реагирующая сейчас на все сразу, отчетливо почуяла сомнения.

— Сходи-ка ты к Асиру, госпожа митхуна. Вели стражникам проводить.

— Он меня не звал, — горло все еще стискивало, и собственный голос показался чужим, слабым и надтреснутым. Лин откашлялась и сказала уже нормально, почти нормально: — Разве ему до меня, когда Джасим?

— Именно потому что «Джасим», — медленно произнес Сардар, пристально ее разглядывая. — Он позовет, когда успокоится. Но когда ему сложно — не зовет. Никогда. Ты еще не поняла?

Разве? Лин торопливо перебирала в памяти встречи с Асиром. И чем больше вспоминала, тем больше сомневалась. Она не могла безоговорочно согласиться с Сардаром, не могла и спорить — слишком мало знала о том, что происходило с Асиром, пока сама она сидела в серале. Да, она видела владыку всяким, но… всяким ли на самом деле? Учитывая его страх напугать анху…

— Сомневаться не время, — пробормотала Лин. — А время, кажется, самой себя пригласить, так?

— Он хочет справедливого суда. Суда открытого, да еще и в зале предков, — сказал Сардар, все так же глядя в глаза. — Но еще больше хочет свернуть уроду шею голыми руками. Я и сам хочу. Но если он это сделает, потом себе не простит. Так что… я бы поставил половину Имхары на то, что ночь ему предстоит сложная. Думаю, ты разберешься, что с этим делать.