За одно место я трепетала: «…загнан, забит, да еще сдуру влюбиться вздумал»… и вот, каждый раз, без промаху: «загнан, забит, да еще в дуру влюбиться вздумал!» [411] Это в Катерину-то! В Коваленскую-то! [412] (prima Александрийского театра, очень даровитая.) И вот — подходит место. Трепещу. Наконец, роковое: «загнан, забит, да еще…» (пауза)… Пауза, ясно, для того, чтобы проглотить дуру. Зал не знал, знали Аля и я. И Коваленская (!)
Был он в иждивенческом костюме [413], в русской рубашке и сапогах, т.e. крагах поверх (иждивенческих же) башмаков. Фуражку все время держал в руке, — вроде как от почтительности, на самом деле — оттого, что не налезала. (Гардероб и декорации из чешского театра.) Да! Волга, над, которой я так умилялась, оказалась — Нилом. (Пальмы — вербы и т.д.) Жаль, что не было пирамид, я бы приняла их за style russe {98} — хаты.
Адя, непременно перечтите «Грозу».
_____
Георгию скоро три месяца. Востро- и сине-глазый, горбоносый, ресницы выросли, но белые, от бровей — одни дуги. Тих, мил и необыкновенно прожорлив. Пьет сразу по стакану черной смеси, спасшей в Германии во время войны десятки, а м<ожет> б<ыть> сотни тысяч детей: пережаренная мука на масле, разведенная водой и молоком. Я вся в бутылочках, пробках, спиртовках, воронках и пеленках. Гуляем, когда солнце, целый день. Почти не пишу. (Вечером себе не верю.) Когда Вы его увидите, он будет уже «большим».
Целую Вас и О<льгу> Е<лиссевну> — Куда Вы так таинственно ездили? Как в романах!
МЦ
Башкирцева — прекрасная книга, одна из моих любимейших [414]. Я в 1912 г. долго переписывалась с ее матерью [415] и у меня в России несколько ее детских карточек, в Полтаве: с собакой, с братом. Теперь мать ее, наверное, умерла (в Ницце).
P.S. И — раздумье: а может быть, Вы и вовсе не были в Чека? Только сестры? Но в Кремле были — ясно помню. Как жена Ленина хотела Вас посмотреть, а ее не пустили [416].
II P.S. Мне очень нравится — что Вы говели. Вам (дочери революционера) говеть то же самое, что мне (внучке священника) 16-ти л<ет> заставлять Николая Чудотворца на иконе — Бонапартом [417]. Честное слово. Так было.
Впервые — НП. С. 165–169. СС-6. С. 673–675. Печ. по СС-6.
38-25. O.E. Колбасиной-Черновой
Вшеноры, 27-го апреля 1925 г.
Дорогая Ольга Елисеевна,
Нынче утром — мы гуляли, и почтальон приходил без нас — три письма: элегантным почерком Волконского, скромным — Оболенского (оцените этот «цветник князей»!) и — что-то совсем безграмотное, ибо я там даже не Марина, а Мария. (Штемпеля: Прага, Рим, Париж.) Начинаю, конечно, с последнего. Штамп Пламени — на машинке:
«Редакция журнала „Воля России“ настоящим просит Вас пожаловать на чашку чая, устраиваемую ею в помещении Редакции для друзей и сотрудников во вторник, 28-го с<его> м<есяца>, в 7 часов вечера.
С совершенным почтением»
и — от руки — подпись дорогого. Сверху, не его рукой (на
) — мое имя.
Первое движение: не ехать! Мне — не своей рукой! — меня на чашку чая! мне — с совершенным уважением! Как Папоушке или еще кому-(какой-нибудь!..)
И эта свалка, жара, все эти чужие, — М<ансве>товы, Я<ковле>вы, все эти чужие. Не лучше ли домой, с Барсом? (Пре-лестен!) Но — любопытство побеждает. Не любопытство, страсть к растраве, — tant pis tant mieux {99} — Поеду! Помучусь. Посмеюсь. Зная его слабое сердце, знаю, что упадет — (NB! не он, а сердце!) при виде меня. И, зная свое сильное, знаю, что мое от этого — не разорвется!
Не виделись с ним полгода, последний раз мельком, три минуты в «В<оле> Р<оссии>» — и вот, через полгода, «на чашке чая», — элегантно, если бы не — не очень многое!
Самое забавное, что он м<ожет> б<ыть> вовсе и не ждет моего приезда, подписал 50 бланков сразу, потом кто-то надписал имена.
— Что Леонард? [418] Ибо близится лето, следовательно и осень, следовательно — опять Вшеноры. Боюсь для Барсика Чехии: слякоти наружи, сырости в комнатах, то раскаляющихся, то леденеющих печей. Не уберечь. С ним мне будет везде хорошо (абсолютно люблю), в нем моя жизнь, но важно возможно лучше обставить — его жизнь. В Праге копоть, дороговизна, хозяйки, здесь — сырость, неустройство, тоже хозяйки. И не хочу на его устах чешского, пусть будет русским — вполне. Чтобы доказать всем этим хныкальщикам, что дело не где родиться, а кем.
_____
Не встречаетесь ли с Ариадной Скрябиной [419] (в замужестве Lazarus). Недавно получила от нее faire part {100} о рождении дочери (3-го февр<аля>, двумя днями моложе Георгия) и розовую для него кофточку — (шепотом: «шершть!») Вот мы и сравнялись — она, в 1922 г. девочка (16 л<ет>, и я, такая же, как сейчас. У меня сын, у нее дочь. Возрасты стерты.
_____
28-го апр<еля>, вторник.
Нынче — нежная открытка от Невинного: зовет, ждет.
Скоро еду. Целую Вас.
МЦ
P.S. Тетрадок Невинный не передал — или не с ним посылали?
_____
_____
Получаю прелестные письма от Оболенского. О всех вас пишет с нежностью, особенно об Аде. (Лучше Вади [420], Адя, а? И недурно: дочь эсера, — Княгиня Ариадна Оболенская.) Адя, Вы будете замужем за собакой. Вроде Beau Miron {101} [421]. Только — обратное превращение.
Впервые — НП. С. 169–171. СС-6. C.738–740. Печ. по СС-6.
39-25. A.A. Тесковой
Вшеноры, 3-го мая 1925 г.
Дорогая Анна Антоновна,
Давайте — отложим чтение до июня, очень прошу! [422] Как раз около 12-го будет в Праге Степун, мне очень хочется его послушать [423], а выехать два раза на одной неделе мне не удается. (Можно ли не предпочесть другого — себе?!) К тому же я сейчас как-то очень устала, а такой вечер требует полного сосредоточения, ведь дело в выборе стихов, — я живу по стольким руслам! Кто мои слушатели? Не для себя же читаешь! (Для себя — пишешь.)
Словом, моя большая просьба: перенесем на июнь.
Я еще не поблагодарила Вас как следует за Вашу память, доброту, заботу — благодарить легко равнодушных — и, когда сам равнодушен. Некоторые слова, произнесенные, звучат холодно и грубо, совсем иначе, чем внутри. Вот эти внутренние слова мои к Вам — как бы я хотела, чтобы я бы их не произносила, а Вы бы их все-таки услышали!
Умилена Вашим вопросом о простуде: конечно нет: я болею только в хорошей жизни, а, может быть — от нее {102}. Есть у меня, в одной неоконченной вещи — житии Егория Храброго — такое обращение к Егору — волка:
«Ухитримся-ка, Егор, жить поплоше:
Удавиться нам от жизни хорошей!» [424]
(Это я — тот волк!)
С большой радостью думаю о Вашем приезде как-нибудь на целый день, с Вами мне легко, — Вы не замечаете быта, поэтому мне не приходится ничего нарушать. Будем ходить и сидеть, а может быть — лежать даже! на траве, на горе — и говорить, и молчать.
А я Вас в прошлый раз даже не напоила чаем! Но это, отчасти Вы виноваты: когда мне с человеком интересно, я забываю еду: свою и его. Но, по-настоящему, г<оспожа> А<ндрее>ва [425] виновата: в таком хорошем доме должен быть чай. (Иначе, для чего они — «хорошие дома»?!)
