_____
С настоящей Швейцарией (не саксонской!) сейчас навряд ли выйдет — слишком сложно. С Алей я расставаться не хочу, а жить там, даже в случае Алиной стипендии, не по средствам, — кажется еще дороже Чехии.
Мысль об Италии я не оставила, осенью продам еще книжку стихов, — и двинемся.
_____
Аля поправляется, но t° держится. Гуляем с ней полдня, здесь чудные сады.
_____
Сейчас иду на почту, целую всех, большое спасибо за подарки Але, сейчас у нее всё есть.
МЦ.
Мой адр<ес> до 1-го прежний, по отъезде сообщу.
_____
P.S. Читал ли Всеволод в газетах про своего тезку — комиссара Богенгардта [60].
Впервые — ВРХД. 1992. № 165. С. 174–175. (публ. Е.И. Лубянниковой и H.A. Струве). СС-6. С. 648–649. Печ. по СС-6.
На обороте письма Цветаевой сохранилось письмо С.Я. Эфрона к А.К. Богенгардт от 14 мая 1924 г.:
14 м<ая> <19>24 — Прага
Дорогая Антонина Константиновна,
Спасибо Вам большое за участие, быстрый отклик и хлопоты. Обе посылки получили в полной сохранности.
Аля быстро полнеет, но t° продолжает оставаться повышенной. Надеюсь, что при Алиной способности быстро поправляться — за лето и осень она выправится.
Кажется нам не суждено жить в разных странах. Вы пишете, что ваши планы направлены в сторону Франции, — я тоже туда собираюсь будущей весной. Слыхали ли вы о проектируемой под Ниццей русской гимназии? Туда выезжает, если уже не выехала, Жекулина. В директора намечают Адр<иана> Петр<овича>. Буду сообщать Вам, что узнаю {20}.
Пишу, как всегда, второпях. Простите за телеграфичность стиля.
Сердечный привет всем, всем —
Ваш С. Эфрон
<В верхнем углу приписка:> В России опять ухудшение. Пишите туда осторожнее.
Печ. впервые по оригиналу, хранящемуся в архиве Дома-музея Марины Цветаевой в Москве.
20-24. <М.Л. Слониму>
<Май 1924>
Милый друг [61], м<ожет> б<ыть> в мире внешнем Вы правы — значит мир неправ.
Со дня Вашего приезда Вы видели всех, кроме меня. Как мне после этою верить, что я Вам — нужнее других? Есть вечные вещи: вернувшись рвануться, это так просто.
— «Но условились в четверг». Да, а сегодня, в среду, экспресс: «приходите сегодня», — не п<отому> ч<то> соскучился, а п<отому> ч<то> в четверг нельзя. Милый друг, у меня руки опускаются, не могу тянуть на канате и ниткой брезгую! — не привыкну, не моя роль.
Всё важнее, всё нужнее, всё непреложнее меня: семья, дела, любовь, я в Вашей жизни — душа [62], с душою Вы не считаетесь. Я только с жизнью своей не считаюсь.
Поэтому, не будучи в Вашей жизни насущностью, не имею права и не хочу обременять Вас насущностями — своими (мне стыдно за все мои просьбы назад) оставим все эти курорты и устройства — обойдусь — дело не в этом, о совсем не в этом.
Если хотите видеть меня еще раз до отъезда — не отказываюсь, но и не рвусь. Пусть будет всё та́к, как Вы хотите.
_____
Щенков никогда не надо поить горячим — иначе они сбиваются с чутья. — Сбита с чутья. —
_____
— Свидимся! — На том свете?
— Да, в царстве моем!
Впервые — HCT. С. 295. Печ. по тексту первой публикации.
21-24. Р.Б. Гулю
Иловищи, близ Праги, 29-го июня 1924 г.
Мой дорогой Гуль,
Я опять к Вам с письмом Пастернаку. В последний раз, ибо в нем же прошу дать мне какой-нибудь верный московский адрес. Милый Гуль, мне очень стыдно вновь утруждать Вас, но у меня никого нет в Москве, ни души, — ду́ши, но без адресов, как им и полагается.
С той же почтой высылаю Вам 20 крон на почтовые расходы, простите, что не сделала этого раньше.
Письмо, очень прошу, пошлите заказным.
_____
Дошел ли до Вас мой «Феникс»? [63] Посылала. (В двойном № «Воли России».)
Вышел сборник «Записки Наблюдателя» (витиеватое название, а? Не старинное, а старомодное) с моей статьей «Кедр» — о Волконском. О ней уже писал Айхенвальд в Руле (говорили) [64], — кажется, посрамлял меня. А теперь — профессиональную тайну, забавную:
«Апология» — полнотой звука — я восприняла, как: хвала. Оказывается (и Айхенв<альд> — внешне — прав) я написала не апологию (речь в защиту), а: панегирик!!!
Панегирик — дурацкое слово, вроде пономаря, или дробного церковного «динь-динь», что-то жидкое, бессмысленное и веселенькое. По смыслу: восхваление.
Внешне — Айхенв<альд> прав, а чуть поглубже копнешь — права я. Речь в защиту уединенного. (Кедр, как символ уединения, редкостности, отдельности.) И я все-таки написала апологию!
_____
К сожалению, у меня только один экз<емпляр> на руках, да и тот посылаю Волконскому. Купить — 35 кр<он>, целое состояние. Думаю, Крачковский (горе-писатель и издатель [65], воплощение Mania Grandiosa {21}) уже послал в «Накануне» для отзыва.
Есть там его повесть «Желтые, синие, красные ночи», — белиберда, слабое подражание Белому, имени к<оторо>го он так боится, что самовольно вычеркнул его из «Кедра». (Там было несколько слов о неподведомственности ритмики Волконского — ритмике Белого, о природности его, В<олкон>ского, ритмики. Кончалось так: «Ритмика В<олконского> мне дорога, п<отому> ч<то> она природна: в ней, если кто-нибудь и побывал, то не Белый, а — Бог». Крачковский уже в последнюю минуту, после 2-ой корректуры «исправляет»:
…«то, вероятно, только один Бог».
Хотела было поднять бурю, равнодушие читателя остановило. Черт с ним и с издателем!)
_____
Живу далеко от станции, в поле, напоминает Россию. У нас, наконец, жаркое синее лето, весь воздух гудит от пчел. Где Вы и что Вы?
_____
Пишите о своих писаниях, планах, возможностях и невозможностях.
Думаю о Вас всегда с нежностью.
МЦ.
Адр<ес>: Praha II Lazarska,
10 Rusky studentsky Komitet
— мне —
Впервые — Новый Журнал. 1959. № 58. С. 184–185. СС-6. С. 538–539. Печ. по СС-6.
22-24. Б.Л. Пастернаку
<Июль 1924 г.>
Знаю о нашем равенстве. Но, для того, чтобы я его чувствовала, мне нужно Вас чувствовать — старше <вариант: больше> себя.
_____
Наше равенство — равенство возмож<ностей>, равенство завтра. Вы и я — до сих пор — гладкий лист. Учит<ываю> при сем всё, что дали, и именно поэт<ому>.
_____
Вы всегда со мной. Нет часа за эти 2 года, чтобы я внутренне не окликала Вас. Вами я отыгрываюсь. Моя защита, мое подтв<ерждение>, — ясно.
Через Вас в себе я начинаю понимать Бога в друг<ом>. Вездесущ<ие> и всемогущ<ество>.
_____
Пока мальчика нет, думаю о нем [66]. Вспомните старика Гёте в Wahlverwandschaften [67]. Гёте знал.
_____
Борис, а будет час, когда я Вам положу руки на плечи? (Бо́льшего не вижу.) Я помню Вас стоя и высок<им>. Я не в<ижу> иного жеста <кроме> рук на плеч<и>.
_____
«Но если я умру, то кто же — мои стихи напишет?» [68] (Опускаю ненужное Вам, ибо Вы сами — стихи —)
То, от чего так неум<ело>, так по-детски, по-женски страдала А<хмато>ва (опущ<енное> «Вам»), мною перешагнуто.
