(Конечно, так лучше, всё лучше как есть.)
[Мне просто захотелось океанской волны, целого океана в одной волне, безличного заочного тысячегрудого — ох — при моем имени. И — своей поднятой головы в ответ. И — своего отсутствия в ответ]
(Борис! Слева стихи, справа письмо к тебе, пишу попеременно). Просто в России сейчас пустует тр<он>, по праву — не по желанию — мой. Говорю с тобой, как со своей совестью. Тебя же никогда не будут любить так, как Блока (Есенин — междуцарствие, на безрыбьи и…, ПОПЫТКА созд<ать>) ты избраннее меня, нужно родиться тобой, а я — через стихи — таких рождаю. (Кажется, прави<льно>.) Или, точнее: мой жест из: жил, сил, чего хочешь. Изымающий. Ты вводишь. Будучи введенным, нужно жить. Я вывожу и этим — предоставляю. Я — одна секунда в жизни читателя, толчок. Дальше — его дело, и боль<ше> ему не нужн<о>. <Писала ли?> тебе: [ты видимое превращаешь в невидимое, я невидимое — в видимое.] ты явное делаешь тайным, я тайное — явным: вывожу на свежую воду.
Но, чтобы вернуться к славе — моих книг в России нет и поэтому поэта нет [1350]. Не Маяковского же им любить — служебного, не Асеева — бездушного, не тебя — подсущного, когда они и сущего-то не видят, конечно, Борис, меня — с моими перебоями, перемежениями сокровения и откровений. Меня, Борис, — молнию, ту синюю вчерашнюю, бившуюся в мои окна в 2 часа ночи. Люблю ее! О — как больше луны!
_____
Несоизмеримость I части и III. II — переход. Сейчас бы — Шмидта — с конца! III часть — настоящий ты. Читая «первенец творенья» я улыбнулась — не я одна — все присутств<овавшие>, и один из них: Дорвался! [1351]
Продолжение <2 июня 1927 г.>
Борис, всё это — знаки. Сегодня безумный день, лондонский туман. С утра сердце летело. (Ты не можешь себе представить до чего я редко что-нибудь чувствую, до чего я машинна. Между мной даже — с богемской горы к тебе — и мной сейчас — несоизмеримость [1352]. Первое чувство в ответ на какое бы то ни было собственное — изумление: Как! Значит — еще?..) Итак — и вот — Лондон в Мёдоне, дымная желтизна, потемнение — с минуты на минуту, о, я не могла дорваться до улицы — ник<огда> солнце так не повелительн<о>. Выйдя, выбежав — окунулась. [Домой!] Не шла — несло. После двух ночей гроз — синих!! — утро тумана. (Писавший утро туманное думал совсем о другом [1353], тум<ан> — стихия). Слов<ом> после тебя еще ты (и я тебя обожаю, в скобках). О, Борис, Борис, как всё — вместе идет. Последовательность: 1) моя, наконец, отсылка письма Мирскому, 2) твое письмо, 3) в тот же день Шмидт! — гроза, 4) в тот же вечер чтение его — гроза, 5) вчера письмо из Чехии с описанием выступления Маяковского [1354] и впечатлений от твоей прозы, впервые читанной, 6) нынче — одновременно — яйцо тумана (а в яйце я) и письмо Мирского в ответ на твое, привожу [1355] Борис!
Мой обожаемый! (Можно так говорить?) III ч<асть> Шмидта такая сила силища, такая — ты, что у меня одно чувство — победителя. (Чего — поймешь.) О, Борис, так поют, вырываясь из тюрьмы. Ты в III ч<асти> уже вне Шмидта, потому так восхитителен. Начинать так нельзя, так только кончают. (Не могу не отметить речь Шмидта, местами отвратит<ельную> — родственн<ую> письмам: тираны и пр<очая> общятина) Когда я смотрю — в веках — на эту пару: тебя и Шмидта, я — смеюсь. В одну телегу впрячь не можно — Коня и трепетную — рвань (дрянь) [1356]. Если бы не боялась тебя обидеть, сказала бы слякотную. Нет, Борис, Шмидт — хороший человек и Бог с ним, а вот III часть — великолепие и боги с тобою. В твоей истории с Историей я тебя понимаю с трудом я ведь, в какой-то глубине, в наедине своем — безотв<етственно> историю сбрасываю. Но не обо мне. Рада книге Шмидта [1357] [какой матерьял для психоанализа], и сейчас не мысл<ю> ее общност<и>. Думаю, в брошюре — III часть отлетит на́ — за́ — не знаю: далёко! в ней пружина, бьющая. III часть вровень Потемкину. Наконец, с чистым сердцем могу писать тебе о тебе в текущих днях.
Усиление тебя в моих, присутствие в часах до таинственности (если бы что-нибудь было таинственным, если бы не всё и значит — ничто!) совпадает с усилением моей жизни в стихах. Я сейчас пишу вещь, совсем одинокую, отъединяющую, страшно увлечена [1358]. И вот рвусь между письмом к тебе и очередным четверостишием, говор<я>: справа ты, слева стих, оба [лучше больше] пуще. (Вдруг — неожид<анно> — ответ женщины XVIII столетия, XVIII столетие устами женщины: Что бы Вы сделали в лодочке <над строкой: во время бури>, где Вы, [Ваш муж и Ваш друг] и нужно было бы, чтобы было <только?> дв<ое>: — Je sauverais mon mari et je me noierais avec mon amant {301} — Noyade (почти naïade {302}), вот это — конец Мо́лодца — в огнь синь! — это всё мое право на себя, но — КАКОЕ.) Я никогда не стану для тебя меньше чем есть, чем была. Конечно, нет. Знаю. Меньше может быть только, когда берут из целого (стылого), а когда из растущего — даже ты, Борис, не сможешь пожрать меня в росте, предвосхитить, подавиться, проглотить (envoûter {303}. Какое чудо — этот грот, втягивающий море — в глотку). Родной! — «Не надо говорить». Конечно не надо, я тебе говорю только о том, КАК я бы сказала. Мысль, а вовсе не слово. Мне нужен союзник — в м<ысли> — кто как не ты? (А под рукой мех, твоя голова, сквозь который явственно прощупывается мысль. Мех и мысль. И не с затылка, нет, с лба, как себя держу за голову, отведя волосы, переп<летя> пальцы концами и под ладон<ями> неуловимое место <вариант: средоточие> силы.
Как можно было у Гёт<е> Вертера взять Гёте — Euphorion? {304} [1359]
— Мысль. Ты во мне не существуешь, подсуществуешь, как вообще в мире, твое пребывание во мне не есть выхождение из. Ненарушенность. Почему всё конч<ается>, п<отому> ч<то> люди, живущие внутри или вне, — выходят в любви — наружу или внутрь, нарушают, не могут. Лучшие «опускаются», снисходят, другие возвышаются, — едино: не их воздух, не могут. Перерыв. И опять домой. Самое ужасающее явление дробности, частичн<ости> кус<ков>, вырванных из жизни. — Говорю и о себе. — Усиление <нрзб.>, по той же <нрзб.> — так быть должно́. Или же — ПОЛНОЕ ИЗЪЯТИЕ себя из себя, мира из мира — те, прости за грубость — двое суток в постели Нинон де Ланкло [1360] <над строкой: тех двух> — [не о пост<ели> говорю] — ничего не зная, не ведая, пусть дом сгорит — не вста<ла>.
[Говорю не о <пропуск одного слова>, а о напряж<ении> ее.] (Пойми мой подход к подобию!)
_____
Вдруг, среди ночи, внезапн<ое> осознание осознания тебя в их глазах <над строкой: твоего положения среди> — аристократом, да мол Шмидт и всё так далее, а все-таки… Полуусмешка, полубоязнь. Сторонение.
Entfremdung {305}.
<Преклонение?>.
Хотела тебе сказать о замечательном писателе Конраде — поляк-англичанин, по окончании очередной книги которого безутешна. Lord Jim, Victory [1361]. И еще — о полном равнодушии к Valéry и воинствующем презрении к A. Gid'y [1362]. И еще о плачевности прозы Hofmannsthal'a, <нрзб.> книг<у> (не даром!) переводи<ли> франц<узы> [1363]. О недосягаемости (раз достигнуто!) Рильке.
<Дополнение:> Борис, я пишу вещь, от которой у тебя мороз пойдет по коже. Эта вещь — начало моего одиночества, ею я из чего-то — выхожу <вариант: изымаюсь> [1364].
