Скобка. Любить тебя, я, конечно, буду больше, чем кто-либо кого-либо где-либо, но — не по своему масштабу. По сво<ему> — масшт<абу> — мало. П<отому> ч<то> я, как ты, втягиваю в любовь такое от чего она сил<ой> напряж<ения> разрывается рассосредотач<ивается> — или — разрывается <над строкой: не сбывается — <нрзб.>>. И потом — лохмами возвращается ко мне отвсюду, по кругу разрыва: с неба, с деревьев, справа и слева протянутые руки, из-под ног (земли, — травою). Борис, — всё может быть! — и это так естественно — ты м<ожет> б<ыть> сейчас у письменного стола, такого же тверд<ого> ощуп<ью> осяз<ания>, как мой. В левой руке папироса, правая в бегах. (У меня над письменным столом во всю стену план Парижа — останок прежнего кварт<иросъемщика>, русского шофера, который я не имею мужества, времени и чего-то еще — снять. И замеч<ательная> карта звезд. В Париже бываю редко и не люблю его, боюсь до смерти. Французов не люблю). А у меня сейчас за окном солдатский сигнальный рожок, — казармы спать идут. Казармы (здание) — живое, а солдаты в Версале (я ведь рядом с Версалем живу) — игрушечные / деревянные / оловянные. П<отому> ч<то> <вариант: Ибо> казарма — Ding ^{300}, а солдат — даже не человек (иначе же — плохой солдат).

<Набросок карандашом, продолжающий тему середины письма:>

Унижение знать через низшего, недост<ойно>. [Я не хочу чувствовать от (через) неравного.] / Лучше не знать совсем. Сейчас — люба, а через 5 мин<ут> будут презирать (вспоминаю своих московских, времен 1919-<19>22 г. партнеров) ^[1336] [Только отойду, будут презирать. Или не презирать — расценивать — жалеть — снисходить. Я не снисхожу ^[1337] — восходите.] Ланн еще лучший! / Ко мне шли учиться душе, а я к другим — учиться телу (собственному). [Честное слово. И ничему не научил<ась>] Первый, осмелившийся зах<отевший> научить меня телу был тот, герой поэм. И ему, по гроб жизни, благодарна за желание, за бесстра<шие> и слеп<ость> жеста. Моя книга тебе много объяснит — в постепе<нности>.

Никто никогда во мне не видел души! — жалоба стольких. Никто никогда во мне не видел тела — не жалоба, но задумч<ивость> — моя. Даже самые грубые. Так и шло врозь.

Тот, герой, увидел во мне тело, но… не моей души тело (вторую душу) а — желанное женское [За которое умираешь, но], сам<ое> дорогое из всех любим<ых>. Пойми мое счастье и — очень скоро — мое: назад. <В теле?> я спасалась от пространства, этого прост<ранства> задуш<ившего> меня. — Кусок исповеди. Забудь.

<Пропуск одного слова>, а утром: у Пастернака нет ясн<ости>, нет гармонии, прочт<ите> Пу<шкина>,—. Как я могу <3 слова нрзб.>

Впервые — Души начинают видеть. С. 332–336. Печ. по тексту первой публикации.

30-27. Б.Л. Пастернаку

11 мая 1927 г.

Борис! Ты никогда не думал, что есть целый огромный чудный мир, для стихов запретный и в котором открываются, — открывались такие огромные законы. Так, нынче, идя по улице, подумала: не странно ли, что мужчина поя́щий припадает к женщине как к роднику. Поящий пьет! — Правда этой превратности (перевернутости). Дальше: не есть ли поить — единственная возможность жить? То, что узнаешь вдвоем — та́к бы я назвала, так это называется. Ничто, Борис, не познается вдвоем (забывается — всё!), ни честь, ни Бог, ни дерево. Только твое тело, к которому тебе ходу нет (входа нет). Подумай: странность: целая область души, в которую я (ты) не могу одна, Я НЕ МОГУ ОДНА. И не бог нужен, а человек. Становление через второго. Sesam, <thue> Dich auf!!

Думаю, что если я была бы с человеком, которого бы очень любила — мало! — того героя поэмы тоже очень любила, нет, с таким — ну́ Колумбом — внутрь как я — я бы сказала, т.е. узнала, установила, утвердила, новооткрыла целый ряд изумительнейших вещей — только потому несказа́нных, что неска́занных. Внезапное озарение, что я целой себя (половины нет), второй себя, другой себя, земной себя, а ради чего-нибудь жила же — не знаю, да, вопреки Поэме Конца. То было ошеломление <пропуск в копии> любимости (так меня никогда никто не смел любить, как любую!), зачарованности чужой зачарованностью, задохновение чужим задохновением, — в горах отзыв — (Поэма Горы). Зараженность и заряженность — сильнейший вид душевной отзывчивости, нашедшей земные слова. Борис, это страшно сказать, но я телом никогда не была, ни в любви, ни в материнстве, все отсветом, через, в переводе с (или на!). Смешно мне, тебе незнакомому (разве ты-то в счет) да еще за тридевять земель писать такое. Я редко думала о тебе таком — ожогами — не для (длить). А за последний год <пропуск в копии> совсем, ты стал младшим братом Рильке, не кончаю из суеверия. А сегодня? И такая жгучая жалость, что не бывать, не бывать! Ведь целый мир (открытый бы!) пойдет ко дну! (А мог бы взорваться.) Ведь целый мир не взойдет со дна. Я бы такие слова нашла чистые: (читатель бы думал, конечно, что я говорю о Царстве Небесном, как теперь, благодаря Борису и <Rilke>, убеждена в <правде> хотя бы этого стиха <пропуск в копии>)

Точно гору несла в подоле —

Всего тела боль.

Я любовь узнаю по боли

Всего тела вдоль.

Точно поле во мне разъяли

Для любой грозы.

Я любовь узнаю по дали

Всех и вся вблизи.

Точно нору во мне прорыли

До основ, где смоль.

Я любовь узнаю по жиле,

Всего тела вдоль

Стонущей. Сквозняком, как гривой,

Овеваясь, гунн:

Я любовь узнаю по срыву

Самых верных струн

Горловых, горловых ущелий

Ржавь, живая соль…

Я любовь узнаю по щели,

Нет по трели

Всего тела вдоль! ^[1338]

Ты, Борис, в этом мире (донном) уже был в «Сестре моей жизни» — огненная чистота, огненная чистка этой книги! Тогда, когда писала (впрочем, плохо писала), умыкала, как тайну. Но ты не замкнул его ночью, роздал его по кругу дня, <втянул> в него деревья, тучи. Раздарил, распял его. Это в твоей книге просмотрели все. Я не говорю о Liebeslieder, я говорю о строках. Есть строки тождественные, равнодействующие.

Ты же знаешь, <какая чудная страна> для открытий твоих и моих. Какая сокровищница подобий (соответствий).

Тот свет, Борис, это ночь, утро, день, вечер и ночь с тобой, это — круглые сутки! А потом…

Не пойми меня превратно: я живу, не чтобы стихи писать, а стихи пишу, чтобы жить. (Кто же конечной целью поставит писать стихи?) Пишу не потому, что знаю, а для того, чтобы знать. Пока о вещи не пишу (не гляжу на нее), ее нет. Мой способ знания — высказывание, тут же знание, из-под пера. Пока о вещи не пишу, не думаю о ней. (Ты тоже ведь.) Перо русло опыта сущего, но спящего. Так Сивилла до слов не знает. Сивилла знает сразу. Слово — фон вещи в нас. Слово — путь к вещи, не обратно. (Если было бы обратно, нужно было бы слово, а не вещь, а конечная цель — вещь.)