Все лавки были заперты, и где прежде было светло, как днём, там мерцали лишь тусклые фонари. Кругом, во всех домах свет лился в окна от зажжённых ёлок. В некоторых были спущены шторы, и видны были лишь тени тех, что ходили вокруг ёлки и пели. Но тень показывала, как сверкает ёлка. В других же можно было видеть всё в полном блеске.

Если кто останавливался и прислушивался, то навстречу ему звучали изнутри рождественские песнопения. Можно было различить голос отца, густой и низкий, и голос матери, в котором чувствовалась усталость, потому что в будние вечера она стольких детей убаюкивала своей песней. А детские голоса были так звонки в своём рождественском ликовании!

Но немного оставалось теперь людей на улице, когда были дома все те, у которых был свой очаг.

И по мере того, как проходил вечер, пение замолкало и свечи догорали. Потом в домах сделалось тихо. Маленькие дети спали с раскрасневшимися щёчками, и им снились блаженные рождественские сны. Старшие сидели в торжественном молчании, радостные и утомлённые. На улице городовой держал свой одинокий караул и с нетерпением ждал смены.

В это время человек, которого никто не знал, пришёл на подъезд красивого и роскошного дома.

Он остановился в первом этаже и позвонил у двери. Вышел лакей, и незнакомец сказал ему, что желает говорить с епископом.

Лакей посмотрел на его бедную одежду, вынул из кармана грош и подал ему. Потом он запер дверь и заложил предохранительную цепь. Но незнакомец позвонил вторично, и когда лакей вышел к нему, он снова сказал, что желает говорить с епископом.

Тогда вышла епископша; она шла медленно, потому что была очень грузная, и ноги у неё болели.

Она кроткими глазами взглянула на незнакомца и спросила, неужели это так необходимо. Ведь сегодня канун Рождества. Епископ так утомился, а завтра он должен произносить проповедь в соборе. Затем она дала ему крону и пожелала ему радостно встретить праздник.

Но незнакомец стоял на своём, и тогда его впустили в кабинет епископа.

Он остановился в дверях со шляпой в руке.

На столе стояла лампа под шёлковым абажуром, и во всех углах комнаты было темно. Окна были завешены тяжёлыми гардинами; со всех стен блестели золотые заголовки на сотнях и сотнях книжных корешков.

У стола сидел епископ в покойном кресле, и на коленях у него лежала одна из книг величайшего поэта его страны. Он был в великолепном халате, с бархатной ермолкой на голове и в новых сафьяновых туфлях.

Но он не читал. Очки его были подняты на лоб, а руки сложены на животе. Епископ спал.

Вдруг он проснулся и привскочил в кресле. Он устремил неподвижный взгляд на незнакомца, спустил очки на нос и снова стал неподвижно смотреть. Потом он со вздохом встал и направился к нему.

– Что вам нужно? – спросил он.

Незнакомец, продолжая стоять у двери, сказал:

– Я беден.

Епископ вынул кошелек и стал в нём искать. В комнате царила тишина, и слышно было, как звенели деньги. Он отыскал монету в две кроны и подал её незнакомцу.

– Идите теперь домой и хорошенько отпразднуйте сочельник, – сказал он, устало зевая. – Да не забудьте воздать благодарение Богу, источнику всяких благ.

Незнакомец стоял с двумя кронами в руке, ничего не говоря и как будто и не собираясь уходить.

– Прощайте, – сказал епископ. – Мне надо теперь подумать о своей проповеди.

Сказав это, он пошёл обратно к креслу.

Но в тот же миг ему показалось, что кто-то дотронулся до него. Он вздрогнул и испуганно обернулся.

Незнакомец стоял посреди комнаты, и епископу почудилось, будто он стал теперь выше.

– Дай мне твой халат, – сказал он и протянул руку.

Епископ выпрямился – он был высокий и статный. Глаза его сверкнули из-за очков.

– Ты говоришь «ты» епископу? – сказал он.

Незнакомец не двинулся с места и снова сказал:

– Дай мне твой халат. Брат у меня мерзнёт.

И вдруг епископ почувствовал, что у него как-то странно сжалось сердце – он сам не мог сказать почему. Но ему захотелось, чтоб незнакомец скорей ушёл.

– Я позову сейчас Ганса, – сказал он. – Ганс даст вам какой-нибудь мой старый сюртук. Ваш брат не должен мёрзнуть. Ведь он так же и мой брат, как истинно то, что все мы – дети Божии. Я сейчас позову Ганса.

Он подобрал свой халат и хотел идти, но ему показалось, что он не может. Незнакомец точно наполнял собой всю комнату и заграждал ему путь. И снова произнёс он:

– Дай мне твой халат.

Тогда у епископа затряслись и подогнулись колени, так что он должен был схватиться за кресло. Он склонил голову, как жалкий грешник, просящий помилования.

– Я получил его от своей Регины, – сказал он, – от епископши…

Он робко взглянул на незнакомца, но тот всё ещё стоял с протянутой рукой. И взор у него был величавый и твёрдый. Епископ опустил глаза и стал перебирать пальцами складки своего халата.

– Она мне подарила его сегодня… каждое Рождество она дарит мне халат, – сказал он, и голос его зазвучал нежностью при мысли о длинном ряде счастливых годов, прожитых им с женой. – Она шьёт их сама, собственными руками.

Он снова умолк, и в комнате сделалось тихо. Он чувствовал, что близок к обмороку, и ему стоило страшных усилий поднять голову и взглянуть на незнакомца.

Но незнакомец исчез.

Епископ схватился рукой за лоб и устремился в глубь комнаты. Он не слыхал шагов незнакомца, не слыхал звука затворяющейся двери.

Потом он бросился в переднюю, но там не было никого. Он стал звонить и звать: епископша, Ганс, обе служанки – все сбежались. Он велел им скорей догнать человека, который только что ушёл, и привести его обратно. Ганс и обе девушки тотчас же бросились за ним.

Епископ упал на стул.

– Боже милосердный! Регина! – сказал он.

Жена поцеловала его в лоб и заплакала от страха, потому что никогда не видала его таким. И он не стал с ней говорить, а сидел молча, не отрывая глаз от двери.

Люди вернулись и доложили, что улица совсем пуста и нигде не видать незнакомца. Тогда епископ с трудом поднялся со стула и приказал им выйти из комнаты. Он сам посмотрел, плотно ли затворена дверь. Потом он снова сел, так как не мог стоять, и сказал:

– Регина… я должен идти… я должен найти этого человека… должен найти его ради спасения своей души.

Прерывистым голосом рассказал он ей то, что случилось. И когда он дошёл до конца, она прижала руки к груди и заплакала. Но глаза её сияли.

– Иоганнес, – оказала она, – я всё понимаю.

Она тихо плакала. Епископ пугливо смотрел на неё, как бы боясь того, что она ему скажет. Потом он вышел в коридор за своим верхним платьем и снова вернулся.

– Иоганнес… ведь я так часто думала об этом. На меня находил какой-то ужасный страх… и тоска тихая о прошлом… Тогда, в былые дни, в пасторате, когда нивы золотились благодатной рожью и в наших комнатах звенели молодость и радость… И то, что было после того… как раз тогда, когда мы сделались так счастливы и так богаты, когда король осыпал тебя милостями и твоя паства благоговейно внимала тебе. Это жгло мне сердце, Иоганесс… и днём, и ночью… И когда ты стоял пред алтарем…

Она продолжала говорить, помогая в то же время ему одеваться:

– Если б я могла пойти с тобой, Иоганнес! Но Господь послал мне крест, со своими больными ногами я не могу спуститься с лестницы… Ах, если б это случилось с нами, когда мы были молоды!.. Но слава Богу, что это случилось всё-таки теперь, когда мы не покинули ещё этот мир!

Дрожащими руками застегнула она ему шубу и проводила его на лестницу. Ни она не заметила, ни сам епископ, что на голове у него только ермолка.

Пока епископ бегал по улице, человек, которого никто не знал, стоял на широком мосту над рекой.

Он стоял на самой середине, где балюстрада поднималась всего выше и увенчивалась огромным фонарём в пять рожков. Он смотрел на воду, которая струилась и журчала, между тем как местами вспыхивала при свете волна и падала снова. И лицо его было кротко и печально.