Вошли мои два дяди и наш работник Пьер, которые сопровождали отца. Мы решили, не теряя ни минуты, отправиться в путь.

Отец дал мне ружьё; они все были вооружены на случай встречи с волками. Пьер взял также и мои санки.

– Теперь не время уносить останки дедушки, – сказал отец, – мы придём за ними весной, чтобы похоронить их на деревенском кладбище.

– Так хотел и дедушка, – сказал я.

Перед уходом мы все вошли ещё раз в молочную, чтобы проститься с дорогой могилой.

Путь был не длинный, но утомительный. Я был совершенно ослеплён ярким светом солнца и блестящего снега. Мороз был сильный, но я только радовался на него, потому что он спас Белянку, которая ехала теперь с нами, привязанная к саням.

Когда мы вышли на проложенную дорогу, я увидел, сколько сил, времени и труда было положено, чтобы спасти нас. И я понял также, что, не будь такого мороза, немыслимо было бы проложить к нам дорогу по этой сплошной массе снега.

– Вы могли бы быть освобождены ещё в начале декабря, сказал отец, – если бы в то время внезапно не изменилась погода и вследствие тепла снег не сделался рыхлым. Ты видишь, Луи, – прибавил он, – что все наши соседи принимали участие в том, чтобы спасти вас, но никто не запомнит такой снежной зимы, как в этот год, и это страшно тормозило работу. Четыре раза отрывали дорогу, и каждый раз её снова заносило снегом.

– И так было с первого дня? – спросил я.

Тут отец рассказал мне, что с ним случилось на обратном пути от хижины, осенью. Он едва не погиб на спуске к деревне, оборвавшись вместе со снежным обвалом, и его нашли без сознания на краю пропасти. В таком состоянии его отнесли в деревню на носилках. Несколько дней он не приходил в себя, и за эти-то дни снег сделал все дороги непроходимыми. Я не буду рассказывать о терзаниях моего отца при бесплодных попытках спасти нас; я понял, что в долине страдали не меньше, чем мы в хижине. Все соседи в деревне выбежали к нам навстречу и наперерыв выражали мне свою радость и привязанность, а я краснел за то, что сомневался в их готовности помочь нам. Каждый хотел видеть и приласкать Белянку. Тотчас же дали ей самого лучшего сена и прекрасную подстилку, словом, чествовали её так, как не чествовали никогда ни одну козу на свете.

-У, наконец-то! Мы вас ждём не дождёмся. Я уже давно пары развожу, – обратился к входившим товарищам старый заслуженный машинист Цимерман, мешая привычной рукой пунш в огромной кастрюле.

Осыпанные снегом вошли в комнату паровозного депо несколько тёмных фигур; из-за поднятых воротников едва виднелись их раскрасневшиеся от мороза весёлые лица.

…Сегодня канун Нового года. В виде исключения стол покрыт чистой скатертью; в конце стола, перед камином, сидит старик Цимерман и занят приготовлением жжёнки. Судя по запаху, наполняющему комнату, и по количеству пустых бутылок на полу, надо думать, что жжёнка выйдет на славу, настоящая «машинистская» жжёнка, годная для здоровых глоток.

– Ну уж погода, жестокая нынче служба выпала под праздник! – заговорили вошедшие гости, стряхивая снег и высвобождаясь из-под разнообразных зимних одеяний – шуб, полушубков, меховых шапок и валеных сапог.

– Ну уж много вы, сахарные куклы, знаете про жестокую службу! Стоите вы в стеклянных коробках, которые вам теперь устроили, и покачивают вас мягкие рессоры новых паровозов! Хотел бы я вас видеть на нашем месте лет тридцать тому назад! Мы ездили на таких паровозах, что каждый стык рельсов встряхивал нас до мозга костей. И стояли мы на открытых площадках день и ночь, и в декабрьскую вьюгу, и в июльскую жару, в дождь и в град – только и было защиты от непогоды, что форменный сюртук да собственная шкура. Это вот была служба. Много вы о ней знаете. Самое скверное теперь во всей-то вашей службе это то, что бедняге Гернигу нынче к празднику поднесли – экзамен. Не легко ведь его выдержать. Уж легче на паровозе под открытым небом, чем в школьной комнате… А вот и он сам! Ура!

Громко поддержали старика полдюжины грубых голосов, шесть жёстких, мощных рук протянулись навстречу молодому человеку, только что вошедшему в комнату. Одетый в чёрное праздничное платье, с раскрасневшимся лицом и ясными зоркими глазами, какие бывают только у машинистов и моряков, он неловко и нерешительно отвечал на радушные приветствия товарищей.

– Ну что было? Как сошло? Пробрали тебя на экзамене? Как тебя там обрабатывали?

– Садись! Пуншу! – суетились вокруг него товарищи.

– Смирно! – вмешался здоровый бас Цимермана. – Дождёмся только Гернига и Франца, они с товарным поездом будут. Поезд опоздал на двадцать минут; мне мальчишка с телеграфа сказывал, – сейчас ребята будут. Поровну уж всё: и веселье, и жжёнку.

– Да, – заговорил молодой машинист, у которого от одного воспоминания об экзамене пот на лбу выступил. – Промаяли меня здорово. Около меня сажени на три в длину расселись разные важные господа – из них я никого кроме наших старших механиков никогда ни в мастерских, ни на паровозах в глаза не видал.

– О чём же они спрашивали? – начал было товарищ Бемиг, закуривая сигару, как вдруг снова открылась дверь с улицы.

Облако снега и пару ворвалось в дверь и с ним фигуры двух машинистов с товарного поезда, которых ждала весёлая компания.

– А, наконец-то! – зашумел кружок. – Жжёнку разливать теперь да пошлите в трактир за закуской.

– А вот вам и жаркое! – сказал один из вошедших, поднимая за лапки полуобгоревшего зайца.

– Откуда ты эту штуку притащил, – что это такое?

– А это милое животное хотело сделать Гернигу сюрприз к Новому году и явиться сразу в жареном виде, да очень уж торопился косой, шубу не снял, – весь и обгорел! – засмеялся владелец русака.

– Он было отлично устроился в снежном завале, на скате, да подняли его красные фонари моего паровоза, и он начал с нами перегоняться. Я его минуты две или три видел – маленький серый глупыш во весь дух нёсся по другому пути рядом с нашим поездом. Я дал короткий свисток, – это его испугало, он кинулся вперед, обогнал нас, снова попал в красный свет фонарей и, сослепу, шарахнулся прямо поперёк пути, точно от угонки. Нарочно на обе стороны смотрел – не увижу ли его опять, – но он уже исчез. Я подумал, что он или под колёса попал, или под поездом назад ушёл, – и забыл про него, конечно.

Когда мы пришли на станцию и кочегары принялись за чистку колосников, я вдруг слышу из кочегарной ямы голос одного из них: «Герниг, а Герниг! Вы с собою жаркое привезли»! – Я даже испугался – не поджарило ли ему мозги жаром от топки моего паровоза, – сошел вниз посмотреть, в чём дело! – Что вы думаете? – в зольнике лежит мой русачок из Балицкого леса, мёртвый и наполовину изжаренный.

– Его верно на ходу поддувало задело, – очень уж он торопился к нам попасть на стол, – рассмеялись товарищи рассказу машиниста.

– Чего вы смеётесь над бедным животным, умники! – заворчал старик Цимерман. – Вы небось не знаете, как это приятно лежать под зольником паровоза.

– А вы будто знаете? – раздалось ему в ответ несколько недоверчивых голосов.

– Я всё знаю – пора бы вам это запомнить, – всё испытал, что только происходит между основанием рельса и венцом паровозной трубы, – отвечал старик.

– Ну да в зольнике вы всё же не лежали, – рассмеялись весёлые голоса.

– Не совсем, – ответил серьёзно старик, – но под зольником был, а отчасти и в нём. Вы знаете, я видел, как в одну минуту – прежде чем вы бы успели поднять руку к свистку или тормоз притянуть – как в одну минуту от гордого, красивого, набитого весёлым народом поезда осталась только груда расщепленных вагонных стенок, клочков обивки, обломков осей, колёс и связей. Стоны и крики отчаяния раздавались из этой груды развалин, около которой суетились почти обезумевшие от ужаса люди.

Я видел, как тяжёлые паровозы прыгали, кувыркаясь, с полотна, вниз по скату, колёсами вверх, кубарем – точно котята, играющие на крыше. Я был сам при том, когда всё превратилось в дикий хаос обломков, пара, огня, свиста и крика… но даже и в эти ужасные минуты у меня сердце не сжималось так страшно, как тогда, когда я лежал под зольником. За тридцать пять лет моей службы я не испытал ничего более…