<Ленинград>. Б. д.
Борис Федорович, дорогой, что же Вы спрятались? Я искал Вас и под диваном, и в шкафу, но нигде не нашел. Очень жаль.
Д. Х.
Н. И. Харджиеву*
<Ленинград>. 9 сентября 1940 г.
Дорогой Николай Иванович, уже дольше положенного периода не видел Вас. Обращаюсь к Вам с просьбой: пишите, пожалуйста, не письма и не статьи о Хлебникове, а свои собственные сочинения. Я боюсь, что Вы живете среди свиней, перед которыми даже стыдно писать. Бога ради не считайтесь с ними. Если Ваши сочинения похвалят они, это будет значить, что Вы провалились. Я знаю, что Вам мешает писать Ваше постоянное отношение к литературе. Это очень досадно. Вовсе Вы не литературовед и не издатель Хлебникова. Вы главным образом Харджиев. И я уверен, что Ваше спасение в количестве. Поверьте, что, в данном случае, я пророк: если Вы, в течение года, напишете 28 вещей (любой величины), Вы выполните Вашу миссию. Есть коллекционеры книг, это библиофилы; есть коллекционеры денег, это богачи; и есть коллекционеры своих собственных произведений, это графоманы и гении. Станьте коллекционером Ваших собственных произведений. Помните, что Вы сделаны из гениального теста, а таких вокруг Вас нет. Если начнете писать, то до одиннадцатой вещи не читайте ничего никому.
К этому могу еще прибавить, что очень хочу повидать Вас, дорогой мой Николай Иванович.
Привет Вам от Марины Владимировны.
Ваш Хаармс
<понедельник> 9 <сентября> 1940 года, СПб.
Н. И. Харджиеву*
<Ленинград>. 18 декабря 1940 г.
Дорогой Николай Иванович, предполагаю, что сегодня[6] Ваши имянины и потому поздравляю Вас.
Даниил Хармс
<Среда>, 18 <декабря> 40.
Г. Е. Цыпину*
<Ленинград. Сентябрь-октябрь 1936 г.>
Дорогой тов. Цыпин.
Получил Ваше письмо. Я согласен на Ваше предложение и в ближайшие дни вышлю текст.
Но должен сказать, что Ваши условия мне не ясны. Разрешите пояснить, в чём неясность. Оболенская прислала мне такую телеграмму: «1000 руб. до 100 строк». А что если строк скажем 175?
Вы пишете 1000 руб. за 100–120 строк. И в виде исключения предлагаете заплатить мне 1500 руб. За 120 строк или за всю книжку?
Я еще не закончил VII главы и не знаю точное количество строк. Но думаю их будет 250, а может быть больше. Из телеграммы Оболенской я понял, что в среднем за строку надо считать 10 руб.
Одним словом я до сих пор не понимаю Ваших условий, но соглашаюсь, ибо получить из Москвы много денег приятнее, чем если получить мало денег, но и мало денег получить приятнее, чем совсем ничего.
Остаюсь Ваш
Даниил Хармс.
И. П. Ювачеву*
<С.-Петербург>. 25 сентября 1810 г.
Милый Папа! Крепко тебя целую и благодарю за карточку
Даня.
И. П. Ювачеву*
<С.-Петербург. Март 1811 г.>.
милый папочка как твое здоровье я сам пишу очень много писать не могу я устал
ДАНЯ
И. П. Ювачеву*
<пос. Тарховка С.-Петербургской губ.>. 28 июня 1812 г.
милый папа. я учусь читать
И. П. Ювачеву*
<пос. Тарховка С.-Петербургской губ.?>. 13 июля 1912 г.
милый папа,
я сперва складываю слова на кубиках, а потом пишу их тебе; я катаюсь верхом на мушке, целую тебя.
твой даня
И. П. Ювачеву*
<пос. Тарховка С.-Петербургской губ.>. 7 июня 1914 г.
Дорогой папа! У нас хорошо на даче, мы все здоровы, бегаем, играем, катаемся на осле, нам очень весело. утром я учусь с Машей. Оля кланяется тебе, она живет у нас второй месяц. Бабушка кланяется тебе. Настя благодарит тебя за кофту. Все мы тебя целуем. Приезжай к нам скорей.
Твой Даня.
7 июня 1914 г.
И. П. Ювачеву*
<Петроград>. 6 февраля 1917 г.
Милый Папа.
Я узнал что ты болен и попрасил Маму чтобы она тебе послала коробку конфет, от кашля и другия лекарства. Ты их принимай как закашлишь. Дети здоровы. Я и Лиза были больны но типерь тоже здоровы. У меня маленький кашель. Маматоже ничего.
Даня.
года. или 19 6/II 17 года.
пишу I год так. Я тебе уже показывал.
Будь здоров
Неизвестному
Неизвестному*
<Ленинград. 1933–1934 г.>
Дорогой Доктор, я был очень, очень рад, получив Ваше письмо. Те несколько бесед, очень отрывочных и потому неверных, которые были у нас с Вами, я помню очень хорошо и это единственное приятное воспоминание из Курска. Что хотите, дорогой Доктор, но Вам необходимо выбраться из этого огорода. Помните, в Библии, Бог щадит целый город из за одного праведника. И благодаря Вам, я не могу насладиться поношением Курска. Я до сих пор называю Вас «Доктор», но в этом уже нет ничего медицинского: это скорее в смысле «Доктор Фауст». В Вас ещё много осталось хорошего германского, не немецкого (немец – перец колбаса и т. д.), а настоящего германского Geist'a, похожего на орган. Русский дух поет на клиросе хором, или гнусавый дьячок – русский дух. Это, всегда, или Божественно, или смешно. А германский Geist – орган. Вы можите сказать о природе: «Я люблю природу. Вот этот кедр, он так красив. Под этим деревом может стоять рыцарь, а по этой горе может гулять монах». Такие ощущения закрыты для меня. Для меня что стол, что шкап, что дом, что луг, что роща, что бабочка, что кузнечик, – всё едино.
Комментарии
По первоначальному плану настоящее Полное собрание сочинений Хармса должно было состоять из 4-х томов, и включать всё его творческое и эпистолярное наследие и записные книжки. Однако в процессе работы по подготовке к изданию записных книжек писателя выяснилось, что их воспроизведение, которое предполагается сделать максимально приближенным к подлинному, займет значительно больший объем, нежели это представлялось вначале. Таким образом настоящим 4-м томом издание не завершается: записные книжки Хармса, дневники и другие автобиографические материалы составят 5-й том Полного собрания сочинений писателя.
В 4-й том включены трактаты и статьи Хармса, его переписка а также дополнения к 1–3 томам.
Половина всех текстов Хармса, вошедших в основной корпус тома а также приводимых в примечаниях, публикуется впервые.
По поводу наименования «трактаты» приходится говорить то же, что и в отношении жанровых определений многих других произведений Хармса – оно в значительной мере условно. Хотя бы потому, прежде всего, что Хармс придавал характер философского рассуждения многим стихотворным и прозаическим произведениям, которые построены как художественные тексты: «Нетеперь», «Третья цисфинитная логика бесконечного небытия», «Я вам хочу рассказать…» (см. настоящее издание. Т. 1. № 94, 118, 125), «Измерение вещей» и «Сабля» (Т. 2. № 140. 1 и 2). С другой стороны, то, что Хармс считал и называл собственно трактатами, часто приобретало у него едва ли не пародийную (во всяком случае, явно утрированную) форму (см. настоящее издание. Т. 2. № 140. 5; Т. 4. № 5); иной раз, философствование снижается (или прекращается) авторскими репликами: «глупо», «глупо моё рассуждение» и т. п. Наконец, Хармс облекает в форму философского рассуждения письма (Т. 4. № 11–13). Всё это разнообразное смещение жанров, кажется, стоит отнести на счет осознанного учета Хармсом сформировавшейся веками традиции философского трактата в форме дружеского письма, прозаического диалога, поэмы, романа или даже стихотворения (счет примерам необъятен). В завершение отметим, что в этой области хармсовского творчества огромное влияние на него оказывала напряженная интеллектуальная атмосфера систематического дружеского общения с участниками философско-литературного сообщества «чинари» (прежде всего, с Л. Липавским, А. Веденским, Я. Друскиным; см. об этом в примечаниях к текстам настоящего тома).
