ПОЭМЫ
73. Войнаровский (стр. 113). — Впервые полностью — отдельным изданием (М., 1825), с цензурными купюрами и изменениями, с предисловием и подстрочными примечаниями, в которых была дана негативная оценка реально-исторического Мазепы как изменника и злодея в противовес поэтически изображенному Мазепе. Отрывки — «Соревнователь просвещения и благотворения», 1824, № 3; «Сын отечества», 1824, № 3; «Полярная звезда на 1824 г.». Написано в 1823—1824 гг.: на заседаниях Вольного общества любителей российской словесности 22 мая 1823 г. Рылеев читал начало поэмы, 7 января 1824 г. — последнюю часть.
Современниками поэма была принята хорошо (см. отклики в «Соревнователе просвещения и благотворения», 1825, № 4; «Северной пчеле», 1825, 14 марта; «Библиографических листках», 1825, № 13). Впрочем, были и решительно отрицательные мнения: «Все это копии с разных Бейроновых вещей, в стихах по новому покрою; всего чуднее для меня мысль представить подлеца и плута Мазепу каким-то новым Катоном» (П. А. Катенин. Письмо Н. А. Бахтину, 26 апреля 1825 г.). Пушкин, получив от Рылеева экземпляр поэмы, сделал на полях ряд замечаний. «Прибавлю одно, — писал он Рылееву во второй половине мая 1825 г., — везде, где я ничего не сказал, должно подразумевать похвалу, знаки восклицания, прекрасно и проч. Полагая, что хорошее писано тобою с умыслу, не счел я за нужное отмечать его для тебя». В письме П. А. Вяземскому и Л. С. Пушкину (25 мая — середина июня 1825 г.) Пушкин, сопоставляя «Войнаровского» с «Чернецом», говорил, что поэма Козлова, «конечно, полна чувства и умнее «Войнаровского», но в Рылееве есть более замашки или размашки в слоге. У него есть какой-то там палач с засученными рукавами, за которого я бы дорого дал» (имеется в виду строка: «Вот засучил он рукава» из второй части поэмы). О совпадениях с поэмами Байрона «Паризина», «Мазепа», «Гяур», «Корсар» см.: В. И. Маслов. Литературная деятельность К. Ф. Рылеева. Киев, 1912, с. 280—287.
Рылеев переосмысливает любовную коллизию, свойственную байронической поэме: встреча Войнаровского с «естественной» девой не приводит к трагической развязке (ср. с «Кавказским пленником», «Цыганами» Пушкина, «Эдой» Баратынского): «казачка» следует за Войнаровским в ссылку (ср. с аналогичным поступком героини Козлова — Наталии Долгорукой; см. прим, на с. 552 наст. изд.). Рылеев предельно конкретизирует и прошлое героя, в котором нет свойственной байроническому герою таинственности. Впрочем, таинственность передается другому герою — Мазепе (на изображение Рылеевым Мазепы, видимо, воздействовала поэма Байрона «Мазепа», 1819).
Стр. 113. Эпиграф взят из «Божественной комедии» Данте («Ад», песнь V). И. И. Козлов в поэме «Княгиня Наталья Борисовна Долгорукова» использовал в качестве эпиграфа те же строки из Данте. Бестужев Александр Александрович (1797—1837) — член Северного общества декабристов, друг Рылеева, участник восстания на Сенатской площади, поэт, прозаик, критик, в 1830-е гг. печатался под псевдонимом Марлинский; в 1823—1825 гг. издавал совместно с Рылеевым альманах «Полярная звезда». Ты, не увидишь в них искусства… Я не Поэт, а Гражданин. — Это программное утверждение Рылеева связано с его установкой в 1820—1825 гг. на создание политической поэзии («К временщику», «Гражданское мужество», «Думы», «Наливайко»). «Безыскусные» стихи гражданина, нацеливающего своего читателя на борьбу «за угнетенную свободу человека» («Я ль буду в роковое время позорить гражданина сан…»), противопоставляются Рылеевым искусству «звуков сладких», политическая поэзия — интимной лирике. Однако «каноны» байронической поэмы, с одной стороны, а с другой — прочное усвоение Рылеевым художественных принципов русской «унылой» элегии 1810-х гг. способствовали своеобразной элегизации характера рылеевского героя-гражданина (характерно, что слова «унылый» и «уныло» — основные в описании внешности и внутреннего состояния Войнаровского; о воздействии элегической поэтики на русскую романтическую поэму см.: Ю. В. Манн. Поэтика русского романтизма. М., 1976, с. 142—150).
Стр. 114. Жизнеописание Мазепы и Жизнеописание Войнаровского, написанные А. О. Корниловичем и А. А. Бестужевым в качестве своеобразных предисловий к поэме, создают необходимую для восприятия поэмы дистанцию между реально-историческим поведением людей, о которых идет речь у Рылеева, и их поэтической интерпретацией в тексте поэмы. Мазепа и Войнаровский у Рылеева предстают вопреки исторической истине пылкими борцами за освобождение своей родины. Рылеев сознательно шел на искажение фактов: ему необходимо было создать в соответствии с декабристской политической концепцией характер героев, подлинных граждан, противостоящих порабощению родной страны и объявляющих «борьбу свободы с самовластьем» (так будет формулировать в поэме свою позицию Мазепа).
Стр. 116. Корнилович Александр Осипович (1800—1834) — член Южного общества декабристов, участник восстания на Сенатской площади, историк, автор трудов по истории Петра I, Отечественной войны 1812 г. и др. Универсалы — грамоты украинских гетманов.
Стр. 123. Погасло дневное светило. — Цитата из элегии Пушкина, начинающейся этими словами (1820).
Стр. 124. Стран европейских просвещенье // В лесах сибирских встретил он. — Ср. с «Жизнеописанием Войнаровского»: «Миллер… видел его в Якутске, но уже одичавшего и почти забывшего иностранные языки и светское обхождение».
Стр. 128. Серпян — одежда, сшитая из бумажной материи редкого плетения.
Стр. 129. Батурин — резиденция украинских гетманов.
Стр. 136. Бендеры — молдавский город, находившийся под управлением турок.
Стр. 142. Чтить Брута с детства я привык. — Марк Юний Брут был организатором заговора (44 г. до н. э.) против стремившегося к единовластию Юлия Цезаря. Брут служил для декабристов примером тираноборца. В политических стихах самого Рылеева Брут не раз вспоминался («К временщику», «Гражданское мужество», «Я ль буду в роковое время…»).
* 74. Отрывки: «Киев», «Смерть Чигиринского старосты» и «Исповедь Наливайки» (с предисловием) — ПЗ 1825, с. 185, 30, 370, остальные — BE, 1888, № 12, с. 582 (публикация П. А. Ефремова); ПСС, с. 242. Печ. по Изд. 1956 г., с. 208. В ПЗ «Исповедь Наливайки» предваряется следующим пояснением: «Буйство и утеснения поляков на Украйне переполнили меру терпения козацкого. Мститель их Наливайко, убив Чигиринского старосту, решается освободить отечество от ляхов, поправших святость договоров презрением к правам Козаков и чистоту веры мучительским введением Унии. Перед исполнением сего важного предприятия он, как благоговейный сын церкви, очищает душу постом и отдает исповедь печерскому схимнику». Назначение этого введения — отвести современные поэту ассоциации, замаскировать истинный смысл отрывка, его революционный пафос. В ПД хранятся 33 наброска (черновых и беловых) тринадцати больших отрывков из поэмы (в том числе и опубликованных в ПЗ) и 5 набросков — заготовок к ней, от 2 до 4 строк каждый. Три черновых автографа отрывков из «Наливайки» — ЦГАОР (опубликованы в ЛН, с. 26—28). Кроме стихотворных отрывков в ПД хранится план поэмы, на основании которого в ПСС, Изд. 1956 и в настоящем изд. устанавливается порядок расположения отрывков. План этот таков: «Сельская картина. Нравы малороссиян. Киев. Чувства Наливайки. Картина Украйны. Униаты. Евреи. Поляки. Притеснения и жестокости поляков. Смерть Косинского. Смерть старосты. Восстание народа. (Сражение). Наливайко гетман. Новые жестокости поляков. Поход. Сражение. Тризна. Мир. Лобода и Наливайко в Варшаве. Казнь их. Эпилог. Церковь. Пещеры. Поход Козаков. Молитва Наливайки. Наливайко в темнице. Он может и не хочет бежать».
Время работы над поэмой, примерно определяемое по ее черновикам и письмам автора, — конец 1824 и начало 1825 гг. Толчком для создания «Наливайки», как и «Войнаровского», послужил выход в 1822 г. «Истории Малой России» Д. Н. Бантыша-Каменского. Кроме того, Рылеев был знаком и с неопубликованной в то время рукописью «Истории русов, или Малой России» (см.: Маслов, с. 97—98). Стремление найти для поэмы героя, посвятившего жизнь борьбе за народную волю, побудило Рылеева искать его в среде деятелей украинского национально-освободительного движения XVI—XVII вв. Черновики «Наливайки» показывают, что герой этот был выбран не сразу. В одном из них, впоследствии частично использованном для «Палея», мы встречаем имя Сагайдачного, гетмана Украины начала XVII в., прославившегося успешными походами против татар и проводившего политику тесного союза с панской Польшей; в другом — имя Хмельницкого (к этой фигуре поэт неоднократно обращался на протяжении своего творчества). Не оставляя замысла произведения о Хмельницком, Рылеев обращается к деятелю истории Украины более раннего периода — Северину Наливайке, возглавившему в 1594—1596 годах крупнейшее казацкое восстание, поддержанное крестьянами, против польских магнатов. Восстание это охватило не только обширные украинские области, но и часть Белоруссии. Повстанцы взяли несколько больших городов, и лишь после того, как король двинул против них почти все свое войско, вынуждены были отступить и попытаться уйти в пределы русского государства. Окруженные превосходящими силами поляков, после длительной осады войска Наливайки были разбиты, а сам он в 1597 г. казнен в Варшаве. Герой — вождь казацкой вольницы, предводитель народных масс — принципиально новое явление в творчестве Рылеева. Появление отрывков из «Наливайки», как и публикация предыдущей поэмы Рылеева, тотчас вызвало отклики современников. П. А. Вяземский в «Московском телеграфе» (1825, № 8, с. 328) отмечал «сильные мысли и правильные, чистые стихи» поэмы. В помещенной в СО (1825, № 10, с. 197—198) рецензии за подписью: Д. Р. К. (псевдоним Н. И. Греча) говорится: «В описании «Смерти Чигиринского старосты» находятся такие подробности единоборства, такая быстрота в рассказе, такая пылкость в движении, что это место бесспорно могло бы украсить лучшую из эпических поэм. Описание Киева можно назвать историческою панорамою местности. Поэт в тесных рамках представил все прежнее его величие, всю красоту и богатство древнего русского града и все его уничижение под игом чуждых властителей. Но самая цветистая ветвь в стяжанном автохром венце есть «Исповедь Наливайки». Здесь видишь отпечаток души великой, непреклонной, воспламененной любовью к родине». Общий вывод рецензента: «Должно заметить, что слог г. Рылеева, с некоторого времени, принял необыкновенную гладкость, которая, в соединении с отличительными качествами слога его, т. е. простотою рассказа, пламенными порывами чувства и быстротою действия, образует стихосложение чрезвычайно приятное для слуха, оригинальное и ему одному свойственное». Более сложным было отношение к «Наливайке» Пушкина, высоко оценившего «Смерть Чигиринского старосты», но очень сдержанно подошедшего к «Исповеди...» (о переписке по этому поводу между Пушкиным и Рылеевым см. во вступ. статье, с. 30). Революционная патетика «Исповеди Наливайки» поразила современников. Довольно своеобразное отражение нашел этот факт в том, что В. И. Штейнгель, будучи уже арестованным по делу декабристов, выразил свое удивление по поводу пропуска этого отрывка в печать («Из писем и показаний декабристов», СПб., 1906, с. 67), а Д. И. Завалишин показал в следственной комиссии, что выход «Исповеди...» в свет убедил его в силе и влиянии тайного общества, в участии в нем «важных особ» (ВД, т. 3, с. 246). Цензор А. С. Бируков, от которого после этих показаний потребовали объяснений за пропуск в печать «Исповеди Наливайки», оправдывался вышеприведенным предисловием. «Я не предполагал,— писал он, — ни в сочинителе ее («Исповеди...»), ни в ней самой никаких чувствований буйной свободы безначалия... Из сего вступления видно, что сочинение сие есть историко-романтическое... Наливайко не представляется в оном возмутителем народа против законной власти, но защитником ее прав...» (комментарий к ПСС, с. 467—468). Однако то, чего не заметил цензор, прекрасно увидело не одно поколение читателей. Об огромном воздействии на них «Исповеди Наливайки» писал в письме к Рылееву украинский общественный деятель Н. А. Маркевич (PC, 1888, № 12, с. 599). Представитель украинского общественного движения более позднего этапа М. П. Драгоманов вспоминал, что в 1850-е годы «Исповедь Наливайки», как и «Войнаровский», переписывалась в потаенные тетрадки и заучивалась наизусть наряду со стихотворениями Т. Г. Шевченко («Листи на Надднiряньску Украiну», Киiв, 1917, с. 13). Революционно-воспитательное значение этого отрывка высоко оценила В. И. Засулич («Былое», 1919, № 14, с. 94).
