Её отец рухнул перед нами также на колени, не обращая внимания на грязь и кровь на земле. Его большая, сильная рука дрожащей ладонью потянулась к её щеке, но не коснулась, замерла в сантиметре, будто боялась причинить ещё больше боли.

— Дочка... доченька моя, — его голос был беззвучным шёпотом, губы бессильно дрожали. — Я здесь. Папа рядом.

Он наконец поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря — ярость, благодарность, страх, беспомощность. Всё сразу.

— Что с ней? — выдавил он, и его голос сломался.

— Травма головы, — тихо, но чётко ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. В этот момент к нам подбежали.

Владимир Александрович, стараясь не задеть рану на её голове, помогал медикам уложить Веронику на жёсткие носилки. Её тело было неестественно гибким, безвольным, и это пугало больше всего. Врач сразу же начал обрабатывать рану на затылке, его лицо стало сосредоточенным и серьёзным.

Краем глаза я заметил, как другие медики и бойцы занимались остальными. Одно тело накрывали тёмным непромокаемым брезентом, без лишних слов и суеты, словно убирая последнее доказательство кошмара. Рядом на другие носилки быстро укладывали другое.

Владимир Александрович стоял над дочерью, как медведь, защищающий своего детёныша. Он не мешал работать, но его массивная фигура заслоняла Веронику от всего остального мира, а взгляд, полный немой ярости, сканировал каждого, кто приближался слишком близко.

— Слушайте сюда, — его голос прозвучал низко и опасно, не оставляя места для возражений. — Делайте всё, чтобы спасти её. Давите газ в пол, понятно? Я еду сразу за вами.

Санитары, кивнув, понесли носилки к машине. Он сделал шаг, чтобы последовать за ними, но затем резко развернулся и направился ко мне. Я всё ещё стоял на коленях, опираясь одной рукой о землю, пытаясь перевести дух. Вся спина горела огнём.

Он остановился передо мной, его тень накрыла меня. В его глазах бушевала буря, но теперь в ней читалась не только ярость. Он молча протянул руку, и в этом жесте не было ничего, кроме решимости и неожиданной, суровой солидарности.

Я, превозмогая пронзающую боль в спине, взялся за его ладонь. Его хватка оказалась твёрдой и уверенной. Он легко, почти без усилий, поднял меня на ноги, как будто я весил не больше ребёнка. Я пошатнулся, мир поплыл перед глазами, но его рука не отпустила мое предплечье, удерживая меня в вертикальном положении.

— Спасибо, — произнёс он, и это одно слово прозвучало тяжело, как камень, падающий на дно колодца. В нём была вся горечь, весь ужас ночи и безмерная, невысказанная признательность. Его взгляд, всё ещё суровый, скользнул по моему лицу, по моей окровавленной рубашке, впитывая все детали. — Вижу, и тебе досталось.

Он не спрашивал, что случилось. Он видел достаточно.

— Садись в машину, — его тон не допускал возражений. Это был не вопрос, а приказ, но в нём сквозила странная, почти отцовская забота. — Доедешь со мной.

Я покачал головой, пытаясь игнорировать туман, заволакивающий сознание.

— Я... на своей машине, — с трудом выговорил я, кивая в сторону своего форда.

Владимир Александрович даже не повернул головы, чтобы посмотреть. Его пронзительный взгляд оценил моё состояние за секунду.

— Твою машину заберут, я позабочусь об этом, — отрезал он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Следственная группа всё равно будет работать на месте, а ты не сможешь вести в таком состоянии.

Он сделал паузу, мягко, но настойчиво направляя меня к своему тёмному BMW. Мы сделали несколько шагов по холодной земле, и вдруг он остановился, внимательно посмотрев на меня.

— Куришь? — неожиданно спросил он, его голос потерял прежнюю жесткость, в нём появились какие-то новые, но знакомые ноты.

Я молча кивнул, не в силах выговорить ни слова. И тогда на его усталом, напряжённом лице появилась улыбка. Небольшая, едва заметная, но настоящая. Он засучил рукав пиджака, достал из внутреннего кармана новую пачку. Ловким движением вскрыл её и протянул мне.

— Держи.

Я взял сигарету дрожащими пальцами. И в этот момент, глядя на меня, на мою окровавленную рубашку и трясущиеся руки, держащие его сигарету, его лицо изменилось. Улыбка медленно сошла с его губ, а в глазах появилась какая-то далёкая, горькая тень.

Он молча чиркнул зажигалкой, прикрывая пламя от ветра ладонью. Я наклонился, затягиваясь, и первый глоток дыма обжёг лёгкие, но принёс странное облегчение.

Мы стояли так несколько секунд — два человека разных поколений, связанные общей болью и тонкой нитью табачного дыма в холодном ночном воздухе. Ничего не говоря, но понимая друг друга лучше, чем если бы произнесли тысячи слов. В голове пронеслась странная мысль.

Быть может, мы уже встречались с ним?

— Поехали, — наконец тихо сказал он, его голос снова стал собранным и твёрдым, но в нём уже не было прежней суровости. — Она нас ждёт.

Глава 56

Марк

Неделю спустя

— Как оценишь уровень тревожности сегодня по шкале от одного до десяти? Есть ли соматические проявления — тахикардия, тремор, гипервентиляция?

Пациент медленно перевел на меня взгляд, глаза его были затуманены.

— Восемь... Девять, наверное, — голос его был хриплым. — Руки трясутся. И в груди... как будто камень.

— Это классическая реакция гипервозбуждения лимбической системы, — пояснил я спокойно, делая пометку в блокноте чисто для видимости. — Миндалевидное тело, наш внутренний страж, все еще воспринимает мир как угрозу после пережитого. Но интенсивность будет снижаться. Ты заметил, что панические атаки стали короче?

Он молча кивнул, сглотнув ком в горле.

— Да... вчера было всего пару минут. А в первый день... я думал, задохнусь.

— Видишь? Прогресс. Это означает, что когнитивно-поведенческая терапия, пусть даже в таком зачаточном виде, уже дает эффект. Твоя префронтальная кора понемногу возвращает себе контроль над эмоциональными центрами. Всё идёт хорошо, Глеб. Абсолютно нормально для того, через что ты прошёл.

Помолчав несколько минут, он вдруг прошептал:

— Я чувствовал, как курок уходит, — его пальцы крепко сжали одеяло. — Этот звук выстрела… Он до сих пор в ушах.

— Это нормально, — я отодвинул блокнот, давая ему понять, что сейчас важнее его слова, а не мои записи. — Посттравматическая реакция. Твоя психика пытается переработать шок. Такие воспоминания — обрывки звуков, запахов — всегда самые яркие, но они будут притупляться со временем.

Он покачал головой, и в его глазах блеснула настоящая, не наигранная боль.

— А если нет? Что, если я теперь всегда буду таким? С этим… внутри.

— Ты не будешь, — я позволил себе лёгкую, ободряющую ухмылку. — Ты справишься. Смотри, ты уже говоришь об этом. Не запираешь в себе. Это уже огромный шаг. Всё хорошо, Глеб. Всё идёт так, как должно идти.

Он закрыл глаза, и из внешнего уголка скатилась единственная слеза.

— А Вероника? — спросил он, не открывая глаз.

— Идёт на поправку. Сотрясение, швы, но всё уже позади. Она… она справится.

Я не стал говорить, что её «поправка» — это не только физические шрамы. Что она молчит, отказывается от разговоров и смотрит в стену так же, как и он.

— Хорошо, — выдохнул он. — Это… хорошо.

Он замолчал, теперь уже вглядываясь в моё лицо, как будто ища подвох. Пальцы снова забеспокоились, теребя край простыни.

— Марк... — он начал и замолк, подбирая слова. — Зачем? Зачем ты всё это делаешь? Сидишь здесь, со мной... Объясняешь про миндалины и кору... Я… я ведь...

Он не договорил, но я понял.

"Я ведь чуть не стал убийцей. Я не заслуживаю помощи".

Я отложил блокнот и наклонился вперед, сократив дистанцию между нами. Воздух стал плотнее.

— Знаешь, Глеб, — мой голос прозвучал тише, но в нём появилась сталь, которую я до этого сдерживал. — Если бы от меня зависело, я бы, наверное, самолично и с огромным удовольствием переломал тебе оставшиеся уцелевшие рёбра за ту ночь. За каждый её испуганный взгляд, за каждый шов на её голове, за всё то отчаяние, что я видел в её глазах.