Внутреннюю сторону бедра коснулось что-то твёрдое. Я открыла глаза. Его дыхание было тяжёлым, плечи ритмично поднимались и опускались. Он заметил мой взгляд, но ничего не сказал. Он посмотрел на мои губы, видимо, они были уже синеватого оттенка, хотя я не чувствовала холода, но всё же, держа меня в руках, он вышел из воды и положил на расстеленный им плед. Рядом лежало полотенце, которым он заботливо укрыл меня, а сам сел рядом. Капли с его волос падали на мою кожу, а по торсу струились тонкие ручейки. Мы молчали максимум минуту, не разрывая зрительного контакта.

«Последняя ночь» — пронеслось в голове, и я, скинув с себя полотенце и мешающее стеснение, резко притянула его к свои губам, встав на колени. Марк среагировал молниеносно. Всего секунда — и я уже под ним, прижатая к мягкому пледу, а его руки и губы вновь возносят меня к небесам, доводя до состояния, когда дыхание сбивается, а мысли перестают существовать.

Каково это — стать единым целым с другим человеком? Слиться не только телом, но и душой? С кем-то, кто способен прочитать тебя с одного взгляда, почувствовать твоё сердце, как своё собственное? Раньше я думала об этом, но не могла представить того, с кем хотела бы испытать это чувство. А сейчас, в его руках, под его взглядом, под его теплом — я знала. Я хотела этого. Хотела его.

— Марк… — я оторвалась от его губ, ощущая, как тяжёлое, тёплое дыхание касается моей щеки. — Я…

— Я помню, — ответил он тихо, мягко касаясь ладонью моей щеки. Его пальцы были тёплыми, почти ласковыми до дрожи. — Не бойся. Я не сделаю ничего, пока ты сама не попросишь.

— Я хочу попросить… — начала я, и в тот же миг заметила, как его глаза чуть расширились, а рука замерла на моём лице.

— Нам не обязательно делать это сейчас, — сказал он, и голос его был спокойным, но я чувствовала — под этой внешней сдержанностью скрывается сильное, с трудом сдерживаемое желание. Его тело, прижатое к моему, говорило громче любых слов. И моё — отвечало ему.

— Я хочу… — прошептала я так тихо, что это было только для него. — Ты же мой преподаватель… Так научи меня, — прищурившись с улыбкой, произнесла я.

Это была попытка пошутить, разрядить напряжение, но в его глазах оставалась серьёзность, глубина, в которой я почти тонула. Лишь уголки губ дрогнули, выдавая сдержанную усмешку.

— Это… большая ответственность, — произнёс он как факт, всё ещё глядя прямо в мои глаза.

— Пожалуйста, — я глубоко вдохнула. — Я хочу, чтобы это произошло сегодня. С тобой.

— Уверена?

— Да…

Он замер, словно проверяя, насколько я уверена в своих словах. Несколько долгих секунд — и он коснулся моих волос губами, легко, почти мимолётно, поцеловал в висок. Затем поднялся и пошёл к машине.

Я осталась сидеть, чувствуя, как в груди разрастается волнение. Мысли переплетались с нервным ожиданием. Сегодня я хочу отдать ему всю себя, а затем исчезнуть из его жизни так же, как поступил он. Смогу ли я после этого спокойно жить с этим? Смогу ли я таким образом не привязаться к нему, а наоборот, поставить точку в том, что было между нами, но что сложно было назвать одним словом. Я начала невольно кусать губу, прокручивая все возможные сценарии, как вдруг рядом оказался Марк с маленькой серебристой упаковкой в руках.

Глава 41

Марк

Оказавшись в машине, я сразу открыл органайзер, встроенный в подлокотник. Туда я складывал всякие мелочи: визитки, чеки и прочую ерунду, которая хранится на всякий случай, хотя вряд ли когда-нибудь пригодится. Там же лежала и маленькая упаковка презервативов. Я помнил тот день, когда купил их — как раз перед первым отказом Ангелины. Тогда я ещё думал, что это временное явление, но оказалось, это стало постоянной практикой. Эта коробка пролежала в прикроватной тумбе несколько недель, а после очередной ссоры, убедившись в её ненадобности и нежелании Ангелины быть со мной в интиме, я так распсиховался, что схватил её, чтобы выбросить, но почему-то не сделал этого. Помню, оставил её здесь, похороненную среди ненужных вещей в этом ящике. Зато сейчас они были очень кстати, и срок годности ещё не истёк.

Я достал один и вышел из машины. Посмотрел на Веронику и увидел, как она сидит, поджав к себе колени и слегка раскачиваясь, а руки вцепились в ноги так, что ногти впились в кожу. Чтобы хоть немного отвлечь её от переживаний и расслабить, я наклонился в открытое окно с водительского места и прибавил громкости на магнитоле, но не сильно — просто чтобы Вероника услышала медленный, расслабляющий мотив песни Aleah — «My Will».

Она сильно нервничала, и это была нормальная реакция человека, который боится новых ощущений. Конечно, это не сравнится с моим первым разом, да и вообще считаю глупым сравнивать такое между мужчиной и женщиной — мы устроены по-разному. Это не значит, что я не волновался в первый раз, нет, просто для меня это не имело такого значения, как для любой другой девушки. И если у нас это происходит чаще всего по пьяни и сумбурно, как у меня в мой восемнадцатый день рождение на вечеринке, которую устроили мне мои друзья, то девушки готовятся к этому куда ответственнее. Но сейчас, стоя перед Вероникой, я тоже ощущал лёгкое, но всё-таки волнение.

Я опустился рядом с её ногами, а пачку с защитой положил под край пледа. Она смотрела на меня так обеспокоенно и в то же время с ожиданием, и я не стал томить. Моя рука легко коснулась её щиколотки, и я, не отрывая взгляда, провёл пальцами по ноге, медленно поднимаясь выше. Она обхватила себя руками, пытаясь спрятать свою наготу, снова застеснявшись, будто я не целовал её грудь несколько минут назад.

Я аккуратно взял её за руку и потянул к себе, отчего ей пришлось подчиниться и снова открыться. Пальцы её дрожали, хотя я видел, как она старается взять себя в руки и не выдавать беспокойство. Я взял её другую руку и так же медленно убрал, чтобы она не стеснялась, и, когда она снова была полностью открыта, на её лице появился румянец.

Восхитительная, невинная, она доверяла себя мне, хотя я должен был это ещё заслужить. Но чувства были сильны, а время не играло нам на руку. С ней я никогда не был уверен, когда мы увидимся в следующий раз и увидимся ли вообще, поэтому упускать эту ночь было бы преступлением.

Я положил её маленькие ручки себе на шею, она сцепила их в замок, и после недолгого зрительного контакта мы снова слились в поцелуе. Долгожданном, самом нежном, том, что намекает на неизбежное. Подавшись на неё, она, притягивая меня к себе, плавно легла на спину, увлекая за собой, и вскоре я оказался над ней. Она была невероятно миниатюрной и по сравнению с моим телом такой хрупкой, что казалось, каждое излишне сильное движение оставит на её коже синяк. Поэтому я опирался на руки, чтобы не раздавить её и не причинить боль.

Под музыку, лившуюся из машины, я целовал каждый сантиметр её тела, вдыхая солёный запах моря и собирая оставшиеся капельки воды своими губами. Она медленно, но всё же расслаблялась. Её руки зарылись в моих волосах, а я спускался ниже, туда, где была единственная ткань на её теле. Когда я подцепил пальцами маленькие белые кружевные трусики и потянул их вниз, она открыла глаза и посмотрела на меня с тем же волнением, что и в начале, а её ноги сами начали сгибаться в коленях, словно уже знали, что её ожидает. Отложив бельё в сторону, я накрыл её бёдра своими руками и устроился между ног, а она смотрела на меня своими большими зелёными глазами.

— Просто расслабься, — прошептал я, и мои пальцы ласково провели по её интимной нежности, ощущая её трепет.

Вероника громко, судорожно выдохнула и запрокинула голову назад, сдавленно кивнув. И тогда я склонился к ней. Возможно, признание, что для меня то, что я сейчас собираюсь сделать, — тоже впервые, помогло бы ей расслабиться. Или, наоборот, заставило бы волноваться сильнее. Но я почти был уверен — такая искренность смягчила бы её и придала уверенности. Первое прикосновение моих губ заставило её резко напрячься, её пальцы впились в мои плечи. Но я не торопился, я был терпелив и нежен. Я ласкал её только губами, бесконечно медленно и бережно, как будто касался самого хрупкого цветка. И постепенно её тело начало отвечать. Напряжение сменилось глубокой, почти томной дрожью. Её спина изящно выгнулась, и из её губ вырвался тихий, срывающийся стон — звук чистейшего, ничем не затемнённого ощущения.