Глеб прислал на мою электронную почту билет — просто файл с пометкой «Рейс 14 июня, 10:45». Больше он не появлялся. Ни в университете, ни в нашем общем чате, ни даже в соцсетях — будто растворился.

А Лиля… Она всеми силами показывала, что у неё всё отлично. Громче всех смеялась на парах, активнее всех отвечала на семинарах, даже записалась на дополнительные репетиции с труппой. Но я видела, как её взгляд автоматически скользит по дорогам в поисках знакомой фигуры и машины. Как пальцы сжимают телефон при каждом уведомлении.

Даня её поддерживал как мог. Как, например, сейчас, когда показывал нам на своём телефоне какое-то очередное смешное видео, пока остальные ребята из нашей группы засыпали, сидя у аудитории 304. Да, сегодня у нас зачёт по клинической психологии, только в этот раз не было этой тревожности и нервозности, ведь каждому из нас был предоставлен выбор: либо сдавать зачёт, либо получить оценку, соответствующую сумме всех оценок, полученных на семинарах.

— Смотрите, это же шедевр! Кот пытается украсть тост у чайки — эпик фэйл! — с восторгом комментировал Даня очередной, с его слов, смешной видеоролик.

На экране и правда разворачивалась комедийная драма: пушистый хулиган в прыжке хватался за хлеб, а чайка с возмущённым криком взмывала вверх, утаскивая его за собой. Лиля фыркнула, я закатила глаза, но всё равно рассмеялась.

И в этот момент стало… слишком тихо. Словно кто-то нажал на паузу. Все вокруг — шумные студенты, гудящие разговоры, шелест листов, звон смеха — всё это исчезло, словно кто-то выдернул звук из мира. Даже Даня замер с телефоном в руках, его рот остался приоткрытым, будто слова застряли где-то на выдохе.

Я не сразу поняла, что происходит. Пока Лиля не вцепилась в манжеты моей блузки. Пока не потянула меня, как будто хотела сказать: «Смотри» — но не нашла слов. Улыбка сразу исчезла с моего лица, когда взгляд зацепился за серые, как туман, глаза.

Его глаза…

Глава 36

Марк

В маленьком приморском городке, куда меня отправили в командировку, мои дни проходили почти одинаково — с утра и до позднего вечера я пропадал в исследовательском центре. Шесть дней в неделю, целых полгода.

Это было тяжело. Но оно того стоило.

Во-первых, меня заметили. Не только коллеги, но и люди с серьёзными учёными степенями — те, чьё одобрение — значит больше, чем аплодисменты в актовом зале. Я стал «тем самым молодым специалистом» из педагогического университета. Слышал, как декан, находясь за сотни километров от этого города, потирал руки от гордости.

Во-вторых, я открыл для себя многое. Работа с людьми, которым жизнь выдала сложную карту, изменила меня. Их истории, их борьба, их взгляд на мир… всё это наталкивало на новые размышления, заставляло пересматривать своё. И я делал всё, что было в моих силах, чтобы облегчить их путь.

И в-третьих — я отвлекался. Хоть немного, но отвлекался.

Жизнь в большом, немного старом, но всё ещё живом общежитии при лабораторном корпусе имела свои плюсы. Вокруг постоянно были люди: коллеги, аспиранты, лаборанты. Кто-то постоянно смеялся в коридоре, кто-то обсуждал биохимию за кофе. Это не давало мне провалиться в бездну мыслей.

Но ночью…

Ночью всё замирало. И в этой тишине снова выныривали воспоминания.

Я перевернулся на спину и уставился в потолок. Монотонный белый прямоугольник, ставший уже почти другом. Он молчал, как и я.

Чёрт.

Одна только мысль, что я увижу её скоро, заставляла всё тело вздрагивать. Да, я хотел этого. Даже не просто хотел — жаждал, мечтал. Каждую ночь перед сном я мысленно прокручивал её голос, взгляд, лёгкую улыбку. Сидел, как идиот, глядя на её фотографии в соцсетях. Пальцы замирали над кнопкой «позвонить», но так и не нажимали. В телефоне до сих пор её номер. На полке — чуть истрёпанный доклад по моему предмету с её почерком.

Иногда я думал: а может, я просто струсил? Убежал из города, сбежал от чувств. Придумывал себе оправдания — работа, стажировка, шанс, который нельзя упустить. Но все эти слова рушились внутри меня при одном честном взгляде в зеркало. Я ушёл, не попытавшись остаться. Я молчал, когда должен был кричать. Теперь это надо принять.

На наручных часах — ровно семь. Утреннее солнце обжигало комнату горячим светом, пробирающимся сквозь тонкие дешёвые занавески. Это утро означало только одно: моя командировка подошла к концу. Всё, что от меня требовалось, я выполнил и даже больше.

Директор центра едва ли не умолял остаться ещё на пару месяцев, но даже если бы мы находились в другой вселенной, где всё иначе, — я бы не согласился. Пусть назовут меня меланхоликом, но я скучал. По своему городу, по отцу, по университету с его вечно сонными студентами. По Рафаэлю, который подрал все обои в отцовской квартире. И, конечно же, по ней.

Я знал, что меня не ждёт тёплый приём и она не кинется на меня с распростёртыми объятиями. Быть может, она уже с кем-то встречается… Возможно, у неё уже кто-то есть. Я гонял эту мысль по кругу сотни раз, словно закалял себя от возможной боли. Хотел быть готовым, чтобы не рухнуть сразу. Конечно, я был бы рад узнать, что она не забыла меня, ждёт, думает обо мне, но лишь бы знать, что с ней всё хорошо и она в порядке, — этого мне было бы достаточно. Наверное…

В груди медленно разрасталась агония, но время, как назло, не останавливалось. Оно шло — безжалостно и линейно, словно подгоняло. Я глубоко выдохнул, встал с кровати, принял прохладный душ, собрал свои вещи в сумку и, проверив документы, направился к выходу.

На проходной, как и всегда, сидела Екатерина Львовна — милая пожилая женщина с пронзительно добрыми глазами и серьгами с красными камнями. Она будто специально осталась в этом месте, чтобы давать тепло тем, кому оно особенно нужно. А я оказался одним из таких.

Её истории, которые она частенько рассказывала за чашкой чая, будто вытаскивали меня из моего внутреннего мрака. Не один раз, когда душевная тоска настигала особенно сильно, я сдавался на её уговоры «просто почаёвничать». И, к своему удивлению, говорил больше, чем планировал. О себе. О ней. О чувствах, от которых я пытался убежать.

— Мальчик мой, любовь — это не только бабочки в животе и головокружение. Это ноша, — как-то сказала она, наливая мне крепкий чай с мёдом. — А с точки зрения психологии бабочки — тревожный симптом. Ты же специалист, должен знать.

Я помнил каждое её слово.

В прошлом — преподаватель психологии, в том числе и у нынешнего директора центра. В настоящем — хранительница уюта и молчаливый терапевт для тех, кому тяжело. Здесь она была на своём месте.

— Марк, ты всё-таки решил? — спросила она, аккуратно добавляя молоко в свой чай и бросив на меня взгляд поверх очков, когда я с сумкой в руках оказался на проходной.

— Да, Екатерина Львовна. Возвращаюсь домой, — я поставил сумку на пол и подошёл ближе. — Но обязательно приеду снова… если, конечно, вы не против.

Я присел перед ней на корточки и мягко взял её морщинистую руку в свою. На секунду она сжала мою ладонь — крепко, тепло, по-матерински. Красные камни на её серьгах чуть дрогнули в солнечном свете.

— Приезжай, мальчик мой. Ты мне уже как родной. Возвращайся — хоть на работу, хоть просто на чай. Я всегда буду рада видеть тебя. И, может быть… не одного.

Она поднялась с кресла, обняла меня крепко, с настоящей теплотой, и проводила до выхода, пожелав лёгкой дороги.

Я сдал все необходимые документы и, оставив за спиной прохладный коридор лаборатории, направился к парковке. Мой «Форд», покрытый лёгким слоем пыли, будто ждал меня, как старый верный пёс. Я ещё раз обернулся. Взгляд задержался на здании центра — в нём осталось много. Много мыслей. Много тишины. Много внутренних сражений, о которых никто, кроме меня, и не знал.

Улыбнувшись, я завёл двигатель и выехал со стоянки.

Родной город, к которому меня уверенно вела машина, находился в семи часах езды. Это означало, что, когда я приеду, университет уже опустеет — разве что деканат всё ещё будет бодро держать оборону, ожидая мой отчёт. Всю дорогу я ловил себя на мысли, как сильно хочу вновь оказаться дома: среди знакомых улиц, родных стен и лиц, которые не нужно угадывать — достаточно одного взгляда.