Он резко, почти порывисто обнял меня — так крепко, что у меня перехватило дыхание и в глазах потемнело. Это было объятие, в котором было больше отчаяния, чем нежности.

— Всё будет хорошо, Никусь, — прошептал он прямо в мои волосы, и его голос дрогнул. — Я вернусь. Через две недели. Максимум.

Когда он отпустил меня, я успела заметить, как он быстрым движением тыльной стороны ладони смахнул что-то с лица. Его глаза были подозрительно блестящими.

— Ты... — я попыталась поймать его взгляд, но он уворачивался. — Ты точно вернёшься?

Даня фыркнул, и его улыбка вышла натянутой, кривой:

— Конечно! Кто ещё будет спасать тебя от твоих дурацких решений? — Он потянулся за пуховиком. — Просто... городок очень маленький. Не хочу встретить там некоторых личностей. В особенности отца.

— Я всегда на связи, — я снова обняла его, чувствуя, как напряжены его плечи. — Если что — звони в любое время. И помни, что здесь тебя ждут. Всегда.

Он коротко помахал рукой моей маме, которая молча наблюдала за нашей сценой с порога кухни с понимающим и чуть грустным выражением лица, и ушёл. Я стояла, прижав ладонь к холодному стеклу, и смотрела, как он, так и не обернувшись, садится в такси. Словно старался не оставить себе ни единого шанса передумать.

— Хороший парень, — тихо заметила мама, ставя передо мной дымящуюся чашку чая. Её голос был мягким и полным невысказанного сочувствия.

— Да, — выдохнула я, всё ещё глядя в пустоту за окном. — Даня... он отличный.

Не теряя ни минуты, мы с мамой решили исследовать новый для неё город. Мамин приезд стал для меня глотком свежего воздуха. Она впервые оказалась в новом городе, и я с удивлением осознала, как сильно хочу показать ей эту часть своей жизни.

— Так это твой университет? — мама восхищённо смотрела на главный корпус, когда мы проходили мимо. Её глаза блестели, как у ребёнка в парке развлечений.

Я показала ей и кафе, в котором мы часто зависаем с Лилей и Даней, и сводила её в галерею, зная, что она очень любит рассматривать картины. Мы бродили по улицам и паркам, болтая обо всём, что накопилось за несколько месяцев разлуки. Потом забежали в кондитерскую, где готовили огромные круассаны, и делились одной чашкой какао, как в мои школьные годы.

— Твой отец хоть звонит тебе? — вдруг спросила мама, лениво облизывая миндальную крошку с пальцев.

— Звонит... иногда, — ответила я, пожав плечами. — Ты же знаешь, он вечно занят. А сейчас, когда уехал за границу, кажется, вообще потерял счёт времени.

— И куда его на этот раз занесло? — голос мамы стал настороженно-ироничным.

— На Кипр, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Кстати... он пригласил меня в гости. На пару недель, после сессии летом.

Мама подняла брови и поставила чашку с чаем на стол чуть громче, чем нужно.

— Одна? И что ты там будешь делать?

Я чуть усмехнулась, глядя на её лицо — одновременно обеспокоенное и упрямое.

— Просто отдохну. Море, солнце, книги... Он обещал взять пару выходных, показать мне остров.

Мама закатила глаза, но ничего не сказала. Я воспользовалась паузой.

— Мам, я знаю, у вас с ним не всё просто. Но он всё-таки мой папа. И мне хочется провести с ним хоть немного времени. Это не против тебя. Это... просто нужно мне.

Она посмотрела на меня пристально, задерживая взгляд дольше обычного. В её глазах плавали осколки былых обид, старая боль, но сквозь них пробивалось что-то новое — понимание.

— Ну... только будь осторожна. И не забывай писать мне, ясно? — её голос дрогнул на последнем слове.

— Конечно, мам, — я с облегчением улыбнулась, чувствуя, как камень с души сваливается. — Но я ещё не уехала, если что.

Телефон в кармане отозвался тихой, но отчётливой вибрацией, когда мы выходили на залитый вечерним солнцем тротуар. Сообщение было коротким, как удар: «Старый аэропорт. 20:00». Отправитель — М.В.

Сердце провалилось в пустоту, а затем забилось с такой силой, что звон отдался в висках. Это сообщение было ключом, поворачивающим время вспять.

— Что-то важное? — мама обернулась, заметив, как я замерла посреди пешеходного потока, будто вкопанная.

— Нет, — я почти физически ощутила тяжесть лжи на языке и сунула телефон в самую глубь кармана. — Просто... Даня спрашивает, не нужно ли чего привезти из дома.

Мы пошли дальше, но волшебство вечера испарилось. Яркие вывески померкли, звуки города стали приглушёнными, будто доносились из-за толстого стекла. Старый аэропорт... То самое место, где мы с Марком впервые остались наедине. Место, хранившее таинство нашего начала.

— Ты вся напряглась, — мама мягко взяла меня под руку, и её прикосновение вернуло меня в реальность. — Может, зайдём в парк? Там сейчас должны зажигать гирлянды.

Я лишь молча кивнула, стиснув зубы до боли.

Часы показывали 19:00. Я была абсолютно уверена, что он уже ждёт. Он всегда приходил заранее.

Мы сидели на холодной лавочке, наблюдая, как на главной аллее одна за другой вспыхивают тысячи огней. Мама что-то рассказывала про инвентарь для своего нового салона, но её слова разбивались о навязчивый образ, стоявший перед моим внутренним взором: он, прислонившийся к своей чёрной машине, с глазами, в которых читалась та же буря сожаления и надежды, что бушевала и во мне.

Я сжала телефон в кармане так, что корпус упёрся в ладонь. Острота этого момента пронзала меня насквозь. Он сделал свой выбор, когда произнёс: «Я помолвлен». Я сделала свой, оставшись сидеть здесь, с мамой, в уютном круге тёплого света от гирлянд. Рациональное решение, правильное решение. Но почему же тогда в груди было так пусто?

Мама нежно обняла меня за плечи, и я прижалась к ней, как в детстве.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, будто читая мои мысли.

И я хотела верить. Хотела верить, что этот разрыв — не конец, а начало чего-то нового. Что когда-нибудь боль утихнет, оставив после себя лишь лёгкую грусть, как после хорошего спектакля. Но сейчас... Сейчас она жгла, как свежий порез. И всё, что я могла — это дышать. Глубоко. Медленно. Один вдох. Один выдох.

Шаг за шагом. День за днём. Пока не заживёт.

Время с мамой пролетело как один тёплый, немного сонный день. Она смотрела на мой город глазами туриста и родителя одновременно — восхищалась фасадами старых зданий, но тут же замечала: «А вот тут фонарь не горит, темно вечером будет, ты не ходи одна». Она купила мне тёплый плед («Ты же мёрзнешь всегда»), три банки домашнего варенья («Чтобы не на одной лапше жила») и новую лампу для рабочего стола («Глаза беречь надо»).

В последний день мы валялись на диване, смотрели старый французский фильм и ели торт, который мама испекла, пока я спала. Она гладила мои волосы, как в детстве, когда я болела, и что-то напевала под нос.

— Ты счастлива здесь? — вдруг спросила она, когда титры уже бежали по экрану.

Я притворилась, что не расслышала. Потом сделала вид, что задумалась. Потом просто кивнула. Мама не стала допытываться. Она просто обняла меня крепче.

На вокзале мы не плакали. Мама ненавидела прощания со слезами.

— Расти, доченька, — сказала она, целуя меня в макушку. — Но не слишком быстро.

И уехала.

Дом опустел. Я ходила по комнатам, трогала вещи, которые держала мама, вдыхала её след на подушке. Потом позвонила Лиля. Через час она была у меня на пороге с Глебом, огромной пиццей и настольной игрой, в правилах которой никто из нас не собирался разбираться.

— Ну что, грустим? — Лиля плюхнулась на диван, рассыпая крошки.

— Нет, — я потянулась за кусочком пиццы. — Просто... так стало тихо без неё и Дани.

Глеб молча налил нам всем лимонад. Сегодня он почему-то предпочёл не вставлять свои странные, местами забавные реплики.

Мы болтали о ерунде — о нашей преподавательнице, которая носит слишком много духов; о соседской собаке, которая донимает Лилю; о том, как вчера Глеб чуть не сломал себе ногу на гололёде по пути из магазина домой.

— Кстати, о Даньке, — Лиля вдруг оживилась. — Он звонил?