Я приехал, как и в тот раз, намного раньше, чем нужно. Стоял, курил, смотрел, как ветер играет со снегом, срывая его с сугробов и разбрасывая по взлётной полосе.

20:15. «Опаздывает», — подумал я, но где-то в глубине души уже знал правду.

20:30. «Может, не увидела сообщение», — попытался обмануть себя, хотя прекрасно помнил, как она всегда отвечала мгновенно.

21:00. Ветер усилился, пробирая до костей. Я достал телефон — экран был чист, как моё будущее. Ни звонков. Ни сообщений.

«Она не придёт», — сказал я вслух, и эти слова повисли в морозном воздухе, прежде чем раствориться без следа.

Окурок, брошенный на снег, шипел, как мои последние надежды. Я сел в машину, положил руки на руль, посмотрел на телефон в последний раз. Ничего. Абсолютно ничего.

«Завтра в это время я буду в другом городе», — подумал я. С другой жизнью. С другим собой. И вдруг... облегчение. Неожиданное. Ошеломляющее. Я завёл мотор, включил песню Poets Of The Fall — Hello Cabaret — ту самую, что слушал в последние месяцы, когда было особенно тяжело, и поехал.

Прочь. В новую жизнь. Без оглядки.

Глава 29

Вероника

Поезд опаздывал. Я стояла на перроне, переминаясь с ноги на ногу и каждые три минуты машинально проверяя телефон, хотя прекрасно знала — мама не из тех, кто предупреждает о своем прибытии смсками. В кармане куртки лежали два билета — завтра мы с ней идем на тот самый спектакль, о котором она мечтала с университетских времен. Я уже представляла, как ее глаза загорятся, когда она увидит афишу: «Три сестры» в постановке Ефремова. Именно эту версию она смотрела в записи раз двадцать, но живьем...

Громкоговоритель хрипло объявил о прибытии поезда. Сердце ёкнуло, когда знакомый силуэт в бежевом пальто показался в дверях вагона. Мама озиралась по сторонам, и когда наши взгляды встретились, её лицо озарилось улыбкой.

— Доченька! — Она бросила чемодан и раскрыла объятия.

Я вжалась в её плечо, вдыхая знакомый аромат духов — ландыши и что-то тёплое, древесное.

— Ты так похудела, — мама отвела меня на расстояние вытянутой руки, и в её взгляде читался весь материнский арсенал: беспокойство, упрёк и бездонная нежность.

— Ну ма-ам, — протянула я, подбирая её чемодан.

Мы медленно шли к выходу, её рука тёплой тяжестью лежала на моём плече.

— Ну что, где твой... как его... Даня? — она игриво подняла бровь. — Уж не прячется ли?

— Готовит сюрприз, — улыбнулась я, представляя, как мой лучший друг в этот момент переворачивает очередную партию подгоревших сырников на нашей крохотной кухне.

Вызвав такси, через двадцать минут мы были уже дома. У двери, как и ожидалось, нас встретил аромат корицы и горелого масла. Я специально попросила маму зайти очень тихо — хотела застать Даню врасплох.

На пороге кухни замер мой лучший друг в дурацком фартуке «Шеф-повар», с ложкой в одной руке и потрёпанным «Кулинарным справочником для холостяков» — в другой. На столе дымилась груда чего-то, отдалённо напоминающего сырники.

— Ольга Сергеевна! — Даня застыл, как первокурсник на первой сессии. — Я... э-э-э... Приятно познакомиться!

Мама рассмеялась тем самым смехом, который заполнял всё пространство:

— Здравствуй, Даниил! Ну что, шеф-повар, кухня ещё цела?

Глядя, как они знакомятся — мама с материнской снисходительностью разглядывает его «произведения искусства», а Даня, обычно такой уверенный, стал трогательно неуклюжим — я почувствовала, как что-то тёплое и светлое разливается у меня внутри.

Сырники Дани оказались на удивление съедобными. Мама, конечно, тут же взяла командование на кухне, но старания друга мы оценили по достоинству.

— Ну что, — мама разлила душистый чай по кружкам, устроившись поудобнее, — рассказывайте, как жизнь. Кроме учёбы. — Она игриво подмигнула и перевела взгляд на моего соседа. — Вероника, не нашла себе тут симпатичного парня?

Я подавилась чаем, и обжигающая жидкость комом пошла в горло. Даня резко закашлял, делая вид, что давится крошками сырника.

— Мам! — я ощутила, как по щекам разливается горячая волна стыда.

— Ну что ты, — мама невозмутимо отломила кусочек пирога, — вполне нормальный вопрос. Ты же взрослая девушка.

— Нет, — я уставилась на узор на своей тарелке, чувствуя, как горюю. — Не... не нашла.

— Точно? — мама прищурилась, изучая моё лицо. — А симпатичные-то хоть есть?

Даня фыркнул. Я со всей силы пнула его под столом.

— Ну… — я сделала вид, что раздумываю, лишь бы отвлечь маму. — На нашем курсе есть парочка…

— А преподаватели? — невинно спросила мама, подливая себе ещё чаю.

Ложка, которую я держала, с противным звоном шлёпнулась на пол. Даня замер с набитым ртом, его глаза стали круглыми, как блюдца.

— Ольга Сергеевна, вы гений! — выдохнул он, наконец проглотив.

Мама удивлённо посмотрела на нас, а потом вдруг рассмеялась, и весь натянутый воздух в кухне лопнул.

— Ладно, раз уж зашла речь, поделюсь секретом.

Она откинулась на спинку стула, и её глаза заблестели, словно у девчонки.

— Когда я была на втором курсе, у нас вёл семинары ассистент — Дмитрий Сергеевич. — Мама вздохнула, и казалось, она снова видит его перед собой. — Высокий, в очках, с такими… такими красивыми, чёткими чертами лица. Настоящий молодой профессор.

— Мам! — я ахнула. — Ты мне этого никогда не рассказывала…

— Рано тебе было! — она отмахнулась, но смех её стал мягче. — Так вот! Весь курс был в него по уши влюблен. А он даже не замечал этого, вечно был погружён в свои книги и конспекты.

Даня захихикал, подмигивая мне.

— Ольга Сергеевна, вы — моя новая героиня. Я в восторге!

— Ну и что было дальше? — не удержалась я, сама не ожидая от себя такого интереса.

Мама лукаво улыбнулась, но в уголках её глаз затаилась лёгкая грусть.

— А ничего. Он уехал в Ленинград защищать диссертацию. — Она пожала плечами, и этот жест словно подводил черту под целой историей. — Жизнь, знаете ли, не роман.

В её глазах мелькнуло что-то неуловимое — далёкое, словно старая фотография. Я опустила глаза, а Даня тихонько коснулся ногой меня под столом — мол, держись.

— Ну что, — мама вдруг хлопнула в ладоши, решительно сметая нахлынувшую ностальгию, — какие у нас на сегодня планы? Мы с тобой погуляем по городу, а вот Даня…

— А мне пора ехать домой, — сказал он, слишком быстро переведя взгляд с мамы на меня, словно пойманный на чём-то.

Через десять минут он уже упаковывал чемодан с преувеличенной, почти болезненной аккуратностью. Его пальцы, обычно ловкие и уверенные, сейчас казались скованными. Он трижды перекладывал одну и ту же футболку, пытаясь добиться идеальной складки, и тщательно, до педантичности, подбирал носки в пары. Я стояла в дверях, кусая губу до боли, наблюдая за этой странной, затянувшейся церемонией прощания.

— Нервничаешь так, как будто в первый раз в отчий дом едешь, — попыталась я пошутить, но голос дрогнул.

Он не ответил сразу, лишь нервно провёл рукой по волосам. Взяв свой любимый свитер с оленями, он скомкал его, потом, спохватившись, резко встряхнул и начал заново складывать, с нелепым усердием.

— Просто… Хочу, чтобы всё было идеально, — наконец пробормотал он, глядя куда-то вглубь чемодана, а не на меня. — Мама у меня... ну, любит порядок.

Я кивнула, хотя насторожилась. Что-то было не так. Даня, чей рюкзак вечно напоминал поле боя, никогда не беспокоился о «порядке» дома.

— Ладно, — он с силой щёлкнул замками и резко выпрямился. — Всё, я готов.

— Я провожу тебя до вокзала, — предложила я, уже протягивая руку за курткой.

— Не надо! — он выпалил слишком резко и громко, потом сдавленно кашлянул и смягчил голос. — То есть... зачем тебе тащиться? Я сам справлюсь. Побудь лучше с мамой.

Мы замерли у двери в тягостном молчании, и я с болезненной ясностью осознала: он намеренно избегает моего взгляда.

— Дань... — я сделала неуверенный шаг вперёд.