— Занятненько, — фыркнула Катя. — А почему рука, которой ты тянешься ко мне, такая странненькая?

— Кубизм отрицает реализм напрочь! Это пальцы так растопырило.

— Восемь на руке? — удивилась посчитавшая первой Лика.

— Именно! Они, между прочим, если мысленно протянуть лучи, тянутся к каждой из вас.

— Так нас же одиннадцать! — заметила Лика.

— Ещё три на моей второй руке, которой я держу бревно.

— Силён! — оценила гайдерша. — А что у меня в руках?

— Чётки, — объяснил я и этот нюанс. — Ты на этом празднике рабочих и крестьян счетовод. Это очевидно, ведь у тебя во второй руке ведомость вышедших на субботник.

— А грызу я тогда что? Это фломастер? В 1918-м⁈

— Что было в магазине канцтоваров, тем и работаешь, — ответил я высоколобой. — Стыдись! Чтобы добыть этот фломастер, Инга едва не погибла! Вон на носилках лежит, ей Люда повязку делает.

— Супер! Теперь мне всё ясно. А то я всё понять не могла, почему такая бледная, — отозвалась сапёрша.

— Ещё бы! Ты сильно ранена, а возле тебя катушка и провода. Обломки, которые на картине грузят в тележки, появилась из-за подрыва купеческого дома. Лежишь ты на импровизированных носилках, сделанных из вывески. Тут же видно начало названия — «Канц…».

— Лекарь -пекарь. А я думала, что душу там Ингу, — заметила Люда.

— Доля истины в этом есть, — согласился я с миндалеглазой. — Инга немного не рассчитала дистанцию взрыва, поэтому не только её одну посекло осколками.

— Щибаль! А зачем я отбираю у неё водочную бутылку?

— Чтобы этой анестезии потом хватило всем пострадавшим. Кстати, вторая такая же склянка у Хаси в кармане галифе.

— Таки я тут барыжу водкой? — возмутилась крафтерша.

— Ты просто завхоз, — успокоил я кудрявую. — Отвечаешь за распределение фармсредств для трудящихся.

— Пусть так, — с недоверием согласилась со мной Хася. — А зачем я тогда рукой с наганом машу на Дору?

— Ты с ней торгуешься, — растолковал я сюжет. — Она изображена сильно верующей. Одета в рясу, расшитую буддистскими символами. На её шее висит крест, полумесяц и звезда Давида. Она пришла отпевать и помолиться за души тех, кто погиб на этом субботнике. Но так как религию объявили для народа опиумом, то ты пытаешься его на картине приобрести, либо, если она откажется, экспроприировать.

— Таки я ещё и драгдиллер⁈ Не позорь меня!

— Лекарь-пекарь! — встала на мою защиту хилерша. — В те годы опиум считался медицинским средством.

— Не смешите мои уши! Почему тогда вон тот красноармеец имеет такой наркоманский вид и бросает на меня ненасытные и жадные взгляды?

— Ты не только завхоз, но ещё и комсорг. У тебя красный галстук повязан, а на плече наколоты серп и молот. А на картине этот боец просто жаждет приобщиться вступить в ряды комсомола!

— Щибаль! К бутылке, которая у Хаси из кармана торчит, он хочет приобщиться, — авторитетно заметила Люда. — Этот юноша не наркоман, он алкоголик. По его зрачкам это можно легко определить.

— Точно-точно, — согласилась Надя. — Наверное, поэтому я и бью по его голове из-за спины лопатой.

— Именно! — подтвердил я слова бафферши. — Проявляешь пролетарскую бдительность. И он у тебя не первый провинившийся. Вон там ещё два тела. А Маша, которая кидает в тележку разбитую в уличных столкновениях брусчатку и обломки от взорванного купеческого дома, смотрит на тебя с опаской не просто так.

— Мадре Миа! — воскликнула зельеварша. — Я на этой картине изображена тоже алкоголичкой?

— Нет конечно! Ведь по твоей одежде видно, что ты из ВЧК. Наблюдаешь за Надей, чтобы она не переключилась на контрреволюционную деятельность. В те, первые годы после революции, алкоголики и тунеядцы считались близким к революции контингентом. Его оберегали, холили и лелеяли.

— Твою дивизию! Что-то не похоже на то, что на твоей картине таких берегут, — возразила Валя. — Я вон тех бомжей явно веду на расстрел. Только зря ты изобразил, что я их плёткой охаживаю. Правильнее было бы подгонять это стадо штыком на винтовке, которая висит на моём плече.

— Это не бомжи, не алкоголики и не тунеядцы, — стал я доводить до рейнджерши политинформацию. — Это интервенты, белочехи. Много горя для нас натворили в годы Гражданской. Приглядись к их головным уборам повнимательней.

— Пилоткам? — удивилась Валя. — Так их в те годы все носили.

— Но только у четвёртого стрелкового Прокопа Великого полка она была особого фасона, разработанного лично их командиром Чечеком. Обрати внимание на вон те бело-красные ленточки, — блеснул я эрудицией в области военного снаряжения начала прошлого века.

— Ишь ты! — восхитилась мною Алёна. — А я считала это окровавленной сединой. Кстати вдоль стены, вон там, таких же, как они, с полсотни уже навалено. Так что эти, итить-колотить, должны понимать, что их ждёт. У Вали за плечом винтовка, а Тома на них пулемёт навела.

— А почему, кстати, я установила его на телэгу? — спросила драйверша. — Она же, после отдачи, покатится.

— Это же классическая тачанка! Ты просто так привыкла.

— Томка — пулемётчица, — захихикала Катя. — Значит ты, Вань, получается, Чапай?

— Какой же я — «Чапай»? Я на картине в образе Ленина. Кепка вон, характерная, на макушке.

— У тебя явно проблемы с глазомером. Эта ермолка висит у тебя на ухе, — возразила Хася.

— Это кубизм! Вы же сами хотели, чтобы я сделал разукрашку в стиле Пикассо.

— Допустим, — ответила Маша. — Кубизм, Ленин, ВЧК. Всё это адекватно. Вот чего мне не понятно совсем, так отчего из твоей ширинки член висит?

— Где? — сразу прильнули к полотну остальные жёны.

— Я думала, что это велосипэдная цепь, — сказала Тома.

— Итить-колотить! На стебель розы похож, — заметила профессионально разбирающаяся в ботанике Лёля. — Судя по бутону — ремонтантная.

— Морозостойкая? — уточнила садовод-любительница Катя.

— Ага.

— Как вы в этом теле Кеплера — Паунсо бутон разглядели? — удивилась Лика. — Обычный малый звёздчатый додекаэдр.

Кубизм! Для меня было не удивительно, что до этого жёны не разглядели изображённый на картине между моих ног элемент. Многие из них, наверное, вообще посчитали, что это просто ветка от бревна, которое я нёс. Но спустя пару минут все Спутницы убедились, что зельеварша была совершенно права, после чего вопросительно уставились в мою сторону.

— Не вы ли заикались о том, что в моих картинах не хватает итальянского ренессанса? Я сделал невозможное! Возвёл куб в квадрат. С творчеством французских авангардистов мне удалось объединить творение Микеланджело. Одним из восьми пальцев, я тянусь к Кате, как на фреске «Сотворение Адама». Помимо этого, в качестве своего прообраза мною была использована скульптуру Давида. Он на ней, если что, полностью голый.

Моё объяснение жён устроило. Переглянувшись, они не стали больше меня критиковать. Крутили пальцем у висков, перешёптывались с хихиканьем, но возражений и замечаний от них я не услышал. Однако когда я заикнулся о своём желании растиражировать этот «шедевр» на календарях для сотрудников, то все Спутницы, чтобы этого не допустить, в едином протесте встали передо мной монолитной стеной.

Увидев эпический частокол из одиннадцати пар буферов, настаивать на том, чтобы показать картину широкой публике, я не стал. Согласился, что вышло действительно не реалистично. Третья «нога», торчавшая из ширинки на моей фигуре псевдо Ленина, искажённой гранями кубизма, вышла действительно неудачной.

Она была слишком маленькой! Так что показывать такую посторонним, означало вводить народ в заблуждение. Когда довольные Спутницы удались, я прекратил внутренне ухмыляться. Я ж не такой глупый, как выгляжу! Это жёны, наивные, всё воспринимали за чистую монету.

* * *

На самом деле я и ранее стремился, чтобы никому сей «шедевр» не показывали. Фыркнув от удовольствия при мысли, какую штуку сейчас сыграл, я посмотрел на оставленную в моём Кабинете картину. Улыбаясь от воспоминаний о занятной дискуссии по поводу жанров живописи, сделал вывод, что почти всё на полотне было изображено верно.