Ефремов не был обыкновенным популяризатором. Беллетристика сознательно была выбрана им для передачи своих мыслей. Поэтому он не написал обобщающей философской работы, предпочитая на судьбах своих героев наглядно демонстрировать практические аспекты излагаемых воззрений.

Проповедуемая им неразрывность теории и практики сфокусировала в лазерный луч научную работу, писательскую деятельность и собственную личность мыслителя. Достижения его на поприще писателя вполне сопоставимы с его научными успехами.

Еще в 1944 году, после выхода «рассказов о необыкновенном» он удостоился внимания скупого на похвалы Алексея Толстого, назвавшего стиль писателя «холодным и изящным», а также Кассиля и Бажова, который назвал рассказы начинающего писателя «платиной нашей литературы», подразумевая судьбу этого благородного металла, поначалу неоцененного. Чувство формы в произведениях Ефремова великолепно. Летящая полновесная строгость его языка, подобная дорическим колоннам Парфенона, вознесла его книги на вершину литературного Олимпа. Он основал целое направление в научной фантастике, внутри которой нет ему равных по изобразительной силе и глубочайшей идейной убежденности. Он сознательно сломал прежние литературные каноны, как бы повторив этим свой научный подвиг и подтвердив огромную разносторонность своей натуры.

Богатырский рост и сила самого Ефремова находились в полном соответствии с провозглашаемой им каноном красоты. С наиболее любимым его героем — Дар Ветром — его сравнивали друзья, и вряд ли преувеличение было велико. Могучий интеллект и пламенный дух творца породили уникальный слиток человеческой души, вдохновивший и зажегший тысячи сердец по всей нашей планете.

Профессор Витаркананда из «Лезвия бритвы» говорит: «Еще бесконечно много косной, мертвой материи во вселенной. Крохотными ключами и ручейками текут повсюду отдельные Кармы: на земле, на планетах бесчисленных звезд. Эти мелкие капли мысли, воли, совершенствования, ручейки духа стекаются в огромный океан мировой души.

Все выше становится его уровень, все неизмеримее — глубина, прибой этого океана достигнет самых далеких звезд».

Всем известен тот факт, что Гагарин сравнивал во время своего полета нашу планету с картинами Рериха.

Глубоко символично то, что очень высоко отзывался он и о «Туманности Андромеды» Ивана Антоновича.

Так Ефремов и Рерих, подобно близнецам-ашвинам, незримо сошлись в метафизическом пространстве одного из главнейших событий в истории человечества.

Иллюстрации

_{1, 2, 4, 5, 8. Иллюстрации А. Побединского к публикации романа «Туманность Андромеды» в журнале «Техника Молодежи»}

_{6, 7 — Иллюстрации Г. Тищенко к роману «Туманность Андромеды».}

_{3. Дарственная надпись Ю. Н. Рериху на титульном листе первого издания романа «Туманность Андромеды»}

ЗЕМЛЯНЕ НА ТОРМАНСЕ —

ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ЭНЕРГИЙ

БОРЬБА ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ И ОЧЕВИДНОСТИ

Николай Смирнов

Мы постоянно сталкиваемся в романе с противоречием между действительностью и очевидностью, то есть подлинной и мнимой реальностью. Символ этого противоречия на Земле — отлет «Темного Пламени» (внешне похожий на постыдное бегство, как написано в романе) — разворачивается на Тормансе чередой нетривиальных ситуаций. Фактически следование очевидности оказывается той поверхностной адаптацией, которая губила в процессе эволюции многие виды животных при изменении условий существования. Очевидность бросается в глаза, тащит по колее привычных реакций на давно знакомые вещи. Но вот резко меняется «точка сборки» — и старые наработки становятся камнем на шее, если человек вовремя не сбрасывает с себя их притягательную, но ложную простоту.

Часто необычность отторгается только потому, что нет навыка ее восприятия и нет понимания необходимости большой работы для этого.

Фай Родис — уникальная женщина в мировой литературе. Ефремов доверил ей представлять человечество в невероятно сложной и деликатной миссии, да и другие женщины «Темного Пламени» сыграли гораздо большую роль на планете, нежели мужчины. Грубому ограниченному началу ян ноосферы Торманса в романе противопоставлено обаяние, такт и бездонная интуиция женственности начала инь. Это не случайно и с точки зрения развития всей нашей цивилизации имеет огромную важность. Именно с женщиной Ефремов связывал свои надежды на лучшее будущее.

Ефремовские героини оказываются в мире, где женщина угнетена и где ее привыкли воспринимать — в лучшем случае — в качестве украшения к самоуверенной власти насилия больших и малых владык. Это придает встречам предводительницы экспедиции и диктатора планеты особый подтекст и особое напряжение.

(Остается только предполагать, какое развитие событий нас ожидало бы, если бы переговоры велись Гриф Рифтом.)

На примере энергетического взаимодействия диктатора планеты и начальницы земной экспедиции можно понять всю правду ефремовского человековедения.

Родис выступает в качестве давно подавленной атрофировавшейся совести Чойо Чагаса. Фактически, разговаривая с ней, он разговаривает с тем высшим, что изначально заложено в каждого человека и может быть выявлено в соответствующих условиях. И это его бессознательно тревожит.

Диктатор изо всех сил пытается раскачать невозмутимость гостьи, раз за разом одерживающей над ним победы в психологических поединках. Всякий раз его удар либо проваливается в пустоту — в лучших традициях философии боевых искусств, либо натыкается на стену высшего самообладания. Даже имея право первого хода (молчаливо предполагалось, что темы бесед выбирает он сам), Чойо Чагас вынужден кружить, как хищный зверь, в поисках уязвимой точки. Но эти попытки все более раскрывают его самого, и прежде всего — перед самим собой.

Родис не играет с владыкой, у нее иные цели. Она неуязвима, потому что ей нечего таить, любую мысль она бесстрашно доводит до логического завершения. Она неуязвима, потому что цельно проживает все чувства, и особенно — сострадание к людям и желание им помогать.