И захотел было король Доброхот править по всей этой простой, явленной ему мудрости, чтобы было в его земле добро каждому в настоящий час, в теперешний, без метанья очей в непроглядные отдалённости, да вступил ему в мысли страх, что «а ну как другие в соседних землях так не сделают? Ведь тогда одному-то мне у себя на такой манер не управиться посреди других временителей». И решил он, что лучше ему сидеть, как сидел, на престоле своём по-старинному, как и все временители, и держать в одной руке меч, а в другой золотое яблоко. Разлюляю же он указал, чтоб отъехать далеко от стольного города и поселиться жить навсегда там на пасеке, в тёплом омшанике, и есть сотовый мёд с огурцами и репою, сколько похочется, а на базар не ходить и в село не заглядывать, и у себя ввечеру за воротами не садиться на лавочке, и про то, что слыхал от ласковой девушки, ни встречному, ни поперечному не рассказывать.
Но зато, когда стал Доброхот завещать свой престол королевичу, повелел он дьяку, чтобы списали всю эту историю без одной без ошибочки золотою тростию на мехе и коже, чертами и резами, почертив строки без зализей, со брегами широкими во все стороны, и прикладать ко былым словам в стать письмена небылишные, гласные и согласные. И указал Доброхот завернуть этот список в парчу, и в камку, и в холстиночку, и положить на дно в золотой ларец, и убрать в теремной в подвал под семь замков и за семью же печатями: пусть лежит там до времени, пока перейдут временители.
Так это всё в аккурате и сделано, и списание до сих пор лежит под печатями, а дела в королевстве идут все опять по-старинному, и всё там опять не спорится, не ладится, а идёт всё, как было при дедах и прадедах. Не пришёл ещё, видно, час воли Божией.
На том старая сказка и кончена.
Павел Владимирович Засодимский
(1843–1912)
Разрыв-трава
За синими морями, за высокими горами, за лесами дремучими, за песками сыпучими, в чужедальной земле жил-был один почтенный старик. Перед смертью он созвал к себе всех нищих той страны…
– Нищая братия! – шамкал старик своими беззубыми челюстями. – Знаю я, что у вас ничего нет… Но у вас могло бы быть много…
Старик закашлялся и стал задыхаться. А нищие-оборванцы, обступив его кругом и затаив дыхание, жадно прислушивались к каждому его слову.
– Вот вам моё завещание! – слабым голосом продолжал старик. – Выберите вы из своей голи человека самого крепкого, сильного да смелого… Много испытаний будет ему… И пошлите вы этого сильного да смелого на край света белого, в тот лес непроходимый, где за каждым деревом в потёмках лешие с ведьмами в прятки играют.
Старик опять закашлялся и бормотал всё несвязнее и несвязнее. Нищие ближе к нему понадвинулись.
– Середи леса стоит избушка с красным оконцем, – чуть слышно говорил умирающий, – а на крыше – на коньке – сидит дряхлый, седой ворон и каркает прямо на восток день и ночь. В этой самой избушке живёт старушка; ей ровно триста лет и три года. Она-то и знает про ваше богатство. От неё вы узнаете: что у вас могло бы быть, если бы…
Тут старик захрипел и умер.
В раздумье разбрелась голь перекатная по своим трущобам и норам.
«Что бы такое значило «если бы»? – рассуждали нищие. – Ну, задал старик загадку! Ведь угораздило же его умереть на этом самом слове… Может быть, сбрехнул старый? Последнее-то время, говорят, его из ума вышибало… А может быть, в самом деле слыхал что-нибудь? Кто ж его знает!..»
– Ну, так и быть! – решила нищая братия. – Выберем самого сильного, крепкого да смелого и пошлём его в дремучий лес, на край света белого!.. Пускай ту старуху поищет!
Все единогласно выбрали Трусивого.
Храбрости Трусивого никто не пытал, а сила у него была страшная, про то ведали: двадцать человек не подступай – раскатает! И нравом был крепок, жизнь вёл самую умеренную. И смирён – даром, что этакая сила сидела в нём: мухи, бывало, не обидит… Трусивый не ослушался мирского приговора, взял в руки по палице – в 50 пудов каждая – и пошёл. Идёт.
Народ-то смотрит на него да сторонится – диву даётся.
А Трусивый только ухмылялся: «Вот, дескать, каков я!..»
Шёл-шёл Трусивый. Сапоги износил он, на дороге бросил; палицы поистёрлись – у каждой по 10 пудов весу сбавилось. Наконец, приходит он на край света белого, к лесу дремучему. Лес тёмный-тёмный, ни зги в нём не видно, и конца ему, кажется, нет. Вступил Трусивый в лесной сумрак, в тишь лесную, смутился духом и вздрогнул, как осиновый лист. Тут разом припомнились ему все ужасные поверья и бывальщины. Из-за каждого дерева, казалось ему, чей-то хвост торчит, чьи-то уши из-за листьев мелькают. Ему уж послышалось вдали и дикое ржание, и визг, и хохот. Ему уже чудилось, что лесная сила на него наступает, и за пнями, за кустами мерещились ему всякие безобразные чудовища… Храбрым Трусивый никогда отроду не был, а теперь в лесу и подавно напала на него трусость великая.
Немного шагов сделал он и скоро во мраке разглядел в стороне избушку. Подошёл он к этой маленькой избушке и тихонько постучал в оконце.
– Эй, отзовись, коли есть живая душа! – взмолился он и задрожал пуще прежнего, заслышав звуки своей речи: ему почудилось, что в лесу как будто кто-то его передразнивает, смеётся.
У Трусивого со страху зубы застучали… Трепетно прилип он к маленькому оконцу и отшатнулся. В тот же миг оконце отодвинулось, из него показалась взъерошенная старушечья голова с грязной тряпицей вместо платка на седых всклокоченных волосах.
– Для чего ты, добрый молодец, покой мой смущаешь? – сердито спросила старуха, протирая свои заспанные глаза.
– Скажи мне, родная, – обратился к ней странник, – как мне пройти в самую середину леса к той баушке, что живёт на свете ровно триста лет и три года?
Старуха как бы в недоумении широко раскрыла глаза.
– Гм! – промычала она. – Трудное дело ты задумал. Длинна дорожка до той избушки… Придётся тебе идти до неё лет тридцать, а может, и побольше… Да смотри, не пугайся!.. (Тут старуха улыбнулась, оскалив остатки своих почерневших зубов.) Станет нападать на тебя наша сила лесная, – крепись! Ежели не испугаешься, то долго ли, коротко ли, добредёшь, куда тебе надо. А если побежишь, – пропала твоя головушка! Не найти тебе дороженьки ни вперёд, ни назад, так и станешь блуждать по лесу веки вечные. Сгинешь!.. Ну, вот иди по этой тропинке да помни: не сворачивай с неё!..
Старуха, зевая, указала ему костлявой рукой на тропинку, заросшую травою, и захлопнула окно. У Трусивого зуб с зубом не сходится, по телу мурашки побежали, и волосы вставали дыбом. Посмотрел Трусивый за тёмные, вековые сосны и ели; их толстые, мшистые ветви, как длинные и цепкие руки бесчисленных лесных духов, простирались над ним… Понурив голову, пошёл Трусивый вперёд маленькими шагами – шагами воробьиными. «Не воротиться ли лучше подобру-поздорову, пока не поздно?» – раздумывал детинушка, не зная, что делать и с палицами, и со всей своей силой богатырской. Что поделаешь с палицами противу силы нечистой! Мысль «уйти из лесу подобру-поздорову» шибко пришлась ему по сердцу; она-то и мешала ему подвигаться вперёд. Шагнёт Трусивый, да и остановится, озирается по сторонам, нюхает: чем пахнет, не смолой ли, не серным ли, едким дымом? И всё думает: «не воротиться ли?..» Оглянулся, а избушки уж не видать за деревьями. Холодный пот крупными каплями выступил на лбу у Трусивого, и руки отяжелели, а ноги – словно свинцовые, и язык онемел, как сухая щепка лежит во рту, не шевелится. Страх обуял доброго молодца, но всё-таки он ещё шагнул раз.
И вдруг поднялся ветер, зашатались деревья, заскрипели, треск и вой пошёл по лесу. Помутилось в глазах у Трусивого, покатились палицы на землю, опустились рученьки могучие. «Конец пришёл!» – мелькнуло у него в голове.
Вот выскакивают на него из-за деревьев чудища косматые, безобразные, гадкие, машут своими тёмными крыльями, шипят, свистят, грозно сверкают на него огневыми очами. То весь лес с верхушек до корней ползучих красным полымем осветит, словно заревом, то вдруг тьма кромешная упадёт. А по лесу-то из конца в конец хохот, грохот раскатывается, гул гудит, стон стоит… Тут почудилось Трусивому, что кто-то мохнатой лапой хватает его за ноги, за шею, тащит за волосы, за бороду дерёт, а отмахнуться – моченьки нет. Набралось много силы бесовской, а Трусивому с перепугу показалось её вдвое более. Лесная сила всё прибывала да прибывала; сползалась, слеталась она со всех сторон… Шатнулся Трусивый с тропинки и побежал от неё без оглядки, как заяц… Разом всё смолкло. Оглянулся Трусивый – нечисть исчезла, а всё было спокойно и тихо в глубине лесной. Стал он искать тропинки; нет тропинки, – и найти не мог. Так он с той поры и пропал без вести…
