Царства мышиного». В это мгновенье,

спустившись с пригорка,

Царь Квакун со свитой своей приближался.

Царевич

Белая шубка, увидя царя с такою толпою

Несколько струсил, ибо не ведал, доброе ль,

злое ль

Было у них на уме. Квакун отличался зелёным

Платьем, глаза навыкат сверкали, как звёзды,

и пузом

Громко он, прядая, шлёпал. Царевич Белая

шубка,

Вспомнивши, кто он, робость свою победил.

Величаво

Он поклонился царю Квакуну. А царь,

благосклонно

Лапку подавши ему, сказал: «Любезному гостю

Очень мы рады; садись, отдохни;

ты из дальнего, верно,

Края, ибо до сих пор тебя нам видать

не случалось».

Белая шубка, царю поклоняся опять, на зелёной

Травке уселся с ним рядом, а царь продолжал:

«Расскажи нам,

Кто ты, кто твой отец, кто мать, и откуда пришёл

к нам?

Здесь мы тебя угостим дружелюбно, когда,

не таяся,

Правду всю скажешь. Я царь и много имею

богатства —

Будет нам сладко почтить дорогого гостя

дарами».

«Нет никакой мне причины, – ответствовал

Белая шубка, —

Царь-государь, утаивать истину. Сам я породы

Царской, весьма на земле знаменитой;

отец мой из дома

Древних воинственных Бубликов,

царь Долгохвост Иринарий

Третий, владеет пятью чердаками,

наследием славных

Предков, но область свою он сам расширил

войнами:

Три подполья, один амбар и две трети ветчинни

Он покорил, победивши соседних царей,

а в супруги

Взявши царевну Прасковью-Пискунью

белую шкурку,

Целый овин получил он за нею в приданое.

В свете

Нет подобного царства. Я сын царя Долгохвоста,

Пётр Долгохвост, по прозванию Хват.

Был я воспитан

В нашем столичном подполье

премудрым Онуфрием-крысой.

Мастер я рыться в муке, таскать орехи,

вскребаюсь

В сыр и множество книг уже изгрыз,

любя просвещенье.

Хватом же прозван я вот за какое смелое дело:

Раз случилось, что множество нас,

молодых мышеняток,

Бегало по полю взапуски; я как шальной,

раззадорясь,

Вспрыгнул с разбегу на льва,

отдыхавшего в поле, и в пышной

Гриве запутался; лев проснулся и лапой огромной

Стиснул меня; я подумал, что буду раздавлен

как мошка.

С духом собравшись, я высунул нос из-под лапы.

«Лев-государь, – ему я сказал, —

мне и в мысль не входило

Милость твою оскорбить; пощади, не губи;

не ровен час,

Сам я тебе пригожуся». Лев улыбнулся (конечно,

Он уж покушать успел) и сказал мне:

«Ты, вижу, забавник.

Льву услужить ты задумал. Добро,

мы посмотрим, какую

Милость окажешь ты нам? Ступай».

Тогда он раздвинул

Лапу, а я давай бог ноги. Но вот что случилось:

Дня не прошло, как все мы испуганы были

в подпольях

Наших львиным рыканьем: смутилась,

как будто от бури,

Вся сторона. Я не струсил, выбежал в поле

и что же

В поле увидел? Царь Лев, запутавшись

в крепких тенётах,

Мечется, бьётся как бешеный, кровью глаза

налилися,

Лапами рвёт он верёвки, зубами грызёт их,

и было

Всё то напрасно – лишь боле себя он

запутывал. «Видишь,

Лев-государь, – сказал я ему, —

что и я пригодился.

Будь спокоен: в минуту тебя мы избавим».

И тотчас

Созвал я дюжину ловких мышат: принялись мы

работать

Зубом, узлы перегрызли тенёт, и Лев распутлялся.

Важно кивнув головою косматой и нас

допустивши

К царской лапе своей, он гриву расправил,

ударил

Сильным хвостом по бёдрам и в три прыжка

очутился

В ближнем лесу, где вмиг и пропал.

По этому делу

Прозван я Хватом, и славу свою поддержать я

стараюсь;

Страшного нет для меня ничего; я знаю,

что смелым

Бог владеет. Но должно, однако, признаться,

что всюду