В общем, за пару часов, проведенных в верхней комнате, я много передумал про свою шпагу – хоть и пытался направлять волю на перемещение в пространстве. Иногда, впрочем, мой ум затихал совсем, и в один из таких моментов я услышал тот же внутренний голос, что прежде посоветовал мне использовать две комнаты.

«Пространства нет. Поняв это, можно оказаться в любой его точке».

И я постиг секрет.

Я не узрел ничего нового в философском смысле (после Аристотеля с Платоном подобное вообще невозможно). Дело было в другом.

«Пространство» и есть то самое представление, которое не дает магу свободно перемещаться в пространстве. Стоит отказаться от него, и проблема исчезнет…

Именно в ту секунду в моем сердце сверкнула вера, способная сдвигать горы. Я велел мирозданию подчиниться, вложив в это действие всю душевную силу – и ощутил, как содрогнулась Вселенная.

Открыв глаза, я посмотрел на шпагу у стены. Она так и не стала костылем. Но я знал, что не мог ошибиться. Встав со стула, я открыл дверь.

Я стоял на первом этаже. Там, где полагалось быть комнате с костылем. Теперь здесь была комната со шпагой.

Как такое могло случиться?

И тут я понял, что поменялись местами сами комнаты – дверь со второго этажа висела теперь на первом.

Я не просто перенесся в пространстве, я взял с собой всю комнату целиком – со шпагой, дверью и окном. Комнаты были одного размера, оттого прошедшая по мирозданию рябь оказалась ничтожной.

Но я мог поменять местами подвал с крышей, и Вероне пришлось бы с этим жить. Возможно, я мог даже поменять местами Верону с Венецией… Впрочем, пробовать я не собирался.

С непривычки я развил слишком большое усилие. Достаточно было перенестись в пространстве самому, поэтому не стоило так пристально глядеть на шпагу.

Я закрыл глаза, открыл их – и увидел вместо шпаги костыль. Потом вернулся к шпаге. Это давалось совсем просто – усилием того же духовного мускула. Он был у меня всегда, но раньше я его не ощущал. А теперь обнаружил – и учился напрягать без чрезмерности.

Мойра ворчала весь вечер и весь следующий день. При прежнем хозяине такого не было, говорила она – набезобразничав, они всегда за собой прибирали.

Думаю, я снова мог поменять комнаты местами, но не стал этого делать. Знак несомненного достижения хотелось оставить на память.

Можно было перевернуть страницу. Я решил сделать это на следующий день.

Я слышал про эту процедуру от опытных алхимиков, еще надеявшихся на спасение. Они делали подобное регулярно. На их жаргоне это так и называлось – «взвеситься».

Накопив много неискупленного греха, они начинали поститься или уходили на время в монастырь, где предавались покаянной молитве. Но где и как они взвешивали свои грехи, я не знал – слышал только, что это душа должна перевесить грехи, а не наоборот.

Гримуар предлагал мне проделать то же. Других разъяснений не было – следовало найти дорогу самому. Но это меня не пугало. Гримуар не обременяет адепта задачами за пределами возможностей. Если я должен добраться до Весов, значит, я могу.

Ясно было одно. Весы находятся в какомто ином мире.

Я знал, что надо лишь правильно сфокусировать усилие воли. Тонкое действие, позволявшее достичь желаемого, было мне уже знакомо.

Я приступил к процедуре безотлагательно.

Сев на стул в комнате со шпагой, я некоторое время вспоминал свои грехи. Несомненные грехи – то, за что было стыдно перед собой.

Конечно, это Серджио в Венеции. Марио тоже… Одно дело убить человека рапирой в пылу ссоры – особенно когда и в его руках оружие. Но совсем другое – сотворить то, что я.

Сейчас узнаем, насколько грехи отяжелили мое сердце…

Я сделал знакомое волевое усилие, перенесся в неведомое – и открыл глаза.

Комната не изменилась. Но по содроганию, прошедшему по мне и миру, я знал, что путешествие совершилось. За дверью была моя цель.

Встав, я покачнулся. Кружилась голова.

Мне стало страшно. Возможно, воздух мира Весов отличался от земного и способен был действовать на рассудок… Или, может быть, я предчувствовал, что увижу за дверью.

Я перепоясался шпагой – и толкнул дверь.

Передо мной была Венеция. Замершая, как на картине.

Я видел ее с высоты второго этажа, с балкона своего венецианского дома. На краю канала стоял монах-расстрига Серджио, мой первый ученик. Рядом с ним был я сам – еще без следов седины, в черной куртке и малиновом берете с пером. Так я одевался, живя в Венеции, когда начинал практиковать алхимию и завел своего первого порчелино.

Я, конечно, не перенесся в Венецию в телесном смысле. Пойти гулять по замершему городу я не мог. Он был просто наваждением: я стоял как бы на крохотном балконе реального, а впереди была иллюзия.

Я знал, что сейчас увижу.

В Вероне не зря ходили слухи, будто я постиг секрет философского камня. Я не сказал бы, что узнал какую-то глубокую духовную тайну – но получить тинктуру мне удалось целых три раза (для каждой трансмутации в золото ее надо готовить заново).

Сплетни о том, что я разбогател благодаря своему алхимическому искусству, были правдой. В нем же заключался и самый большой мой грех.

Веронцы шептались, что я рассчитываюсь за золото, скармливая чертям души учеников. Их было двое, и оба пропали (первый исчез еще в Венеции, но про него знали и здесь – алхимический мир тесен). Увы, навет имел под собой основу, хотя души этих бедняг занимали меня меньше всего.

Ни один из алхимических артефактов не окружает столько болтовни и ложных слухов, как красную тинктуру.

Во-первых, это не камень, а порошок.

Во-вторых, он не красный, а бурого цвета.

В-третьих, вечной жизни он не дает, и мудрости тоже – но позволяет превращать в золото некоторые подручные материалы. Один-единственный раз в конце каждого алхимического цикла. Затем процедуру нужно повторять с начала.

В-четвертых, дело тут не только в тинктуре. Это своего рода шарада для отвода глаз.

Я не утверждаю, конечно, что все разновидности философского камня действуют так же – алхимий в нашем мире много и принципы за ними разные. Может быть, какая-то из школ, возвышенная и светлая, действительно дает вечную жизнь, освобождает дух и учит мудрости. В поисках философского камня алхимики забредают в самые неожиданные места.

Но моей целью с самого начала было золото, а это всегда путь определенного духовного компромисса. В конце концов я действительно научился делать желтый металл, хотя механизм оказался совсем не таким, как я думал, и происходящее было сопряжено со множеством скверных подробностей.

Трансмутации обучил меня сарацин-алхимик, тот самый, что представил духу-покровителю. Обучение здесь неотделимо от приготовления тинктуры, и в результате опыта бедняга погиб. Я сам заколол его золотым кинжалом.

Назвать эту практику алхимической можно лишь условно: это темное колдовство. Приходится вступать в сделку с духами низкого ранга, которые берут жертвенную плату за то, что крадут для заказчика золото в мире чистых элементов.

Непосредственного общения с низкими духами сделка не предполагает. Все просто – надо насыпать адским свиньям корм, а потом за ними прибраться. Их дерьмо и становится золотом нашего мира…

Картина перед моим балконом сменилась.

Я увидел внутренние покои своего дома в Венеции. Серджио и я сидели в лаборатории и готовили Materia Prima. Я принес несколько свинцовых чушек – и Серджио держал одну из них в руках. Чушка походила формой на пузатую маленькую бочку. Серджио по контрасту с ней выглядел весьма худым.