ограничена стереотипами. Но социальные и политические движения касаются не только

расширения возможностей для индивидов, не только обретения свободы от ограничений и

запретов, не позволяющих проявиться «истинной» самости индивидов. Эти движения имеют

прямое отношение к вопросу о перераспределении власти в обществе.

152

Они требуют перераспределения ресурсов и уничтожения тех форм неравенства, которые

встроены в социальные институты, также как и полоролевые. Только начав с анализа власти,

мы сможем адекватно понять такие социальные движения. Социально-конструкционистский

подход стремится быть более конкретным, определяя напряженность и конфликт не между

индивидами и ожиданиями, а между и внутри групп людей в рамках социальных институтов.

Таким образом, социальный конструкционизм неизбежно приводит нас к вопросу о власти.

Что неправильно в теории половых ролей, можно понять и по аналогии. Почему сегодня ни

один уважающий себя ученый не использует термины «расовая роль» или «классовая роль»

для описания видимых совокупных различий между членами различных рас или различных

классов? Являются ли «расовые роли» специфическими характеристиками поведения и

установок, согласно которым были социализированы все члены различных рас? Едва ли. Мало

того, что подобный термин сгладил бы все разделения и различия среди людей одной расы —

до такой степени, что их представители стали бы казаться прежде всего отличающимися от

людей другой расы, — но он также игнорировал бы способы формирования поведения людей

различных рас как реакции на расовое неравенство и угнетение, представляя их вместо этого

внешним выражением некой внутренней сущности.

Позиции женщин и чернокожих имеют много общего, как указала социолог Элен Хакер в

своей пионерской статье «Женщины как меньшинство», написанной почти полстолетия тому

назад. Хакер утверждала, что систематическое структурное неравенство формирует «культуру

са\ оненависти» среди членов целевой группы. И все же мы не говорим о «расовых ролях».

Такая идея была бы абсурдна, потому что 1) различия в пределах каждой расы намного

значительней, чем различия между расами; 2) что означает быть белым или черным — всегда

выстраивается в отношениях к другому; 3) эти определения не имеют смысла вне контекста

расово сформированной власти, в которой коллективная идентичность белых сохраняется за

счет поддерживания границы с коллективным другим, а именно цветными. Движение за

расовое равенство свидетельствует о чем-то большем, чем о расширяющихся вариантах ролей

для цветных.

Наконец, использование теории ролей для объяснения расы или тендера становится формой

обвинения самой жертвы.

153

Если наши гендерно сформированные типы поведения «происходят из фундаментальных

личностных различий, социализированных на раннем этапе жизни», как предполагает психо-

лог Дэвид Треземер, то ответственность должна лежать на нас самих. Р. Стивен Уорнер и его

коллеги называют это «теорией самопритеснения», когда «жертва усваивает неадекватный

набор ценностей репрессивной системы. Таким образом, поведение, которое кажется

некомпетентным, почтительным, самоуничижительным, воспринимается как отражение нару-

шенных индивидуальных способностей»7. При таком взгляде на мир социальные изменения

надо отложить на будущее, когда более эгалитарная форма детской социализации сможет

привести к появлению детей, более приспособленных к функционированию согласно

гегемонным стандартам. Социальное изменение возникает, когда угнетаемый лучше узнает

способы поведения своих угнетателей. Если же он отказывается от этого и прогресса не

происходит, то чья же в том вина?

Заметки о власти

Одна из центральных тем этой книги — тендер — раскрывает отношения не только различия,

но и неравенства, власти. На уровне тендерных отношений тендер является категорией

анализа власти мужчин как группы над женщинами как группой, а также власти некоторых

мужчин над другими мужчинами (или женщин над другими женщинами). Невозможно объ-

яснить тендер без соответствующего понимания власти, не потому что власть является

следствием тендерного различия, а потому что власть — именно то, что производит

тендерные различия.

Утверждение, что тендер является отношениями власти — мужчин над женщинами и

некоторых мужчин и женщин над другими мужчинами и женщинами, — является одним из

наиболее спорных аргументов социально-конструкционистского подхода. Фактически вопрос

о власти один из самых противоречивых элементов во всех объяснениях тендера. И все же это

центральный вопрос; все теории тендера должны объяснять и различие, и доминирование. В

то время как другие теории объясняют мужское доминирование как результат половых

различий, социальный конструкционизм видит в различиях результат доминирования.

154

При этом обсуждение власти неизменно заставляет мужчин нервничать и защищаться.

Сколько раз мы слышали ответ мужчины, столкнувшегося с женским гневом, вызванным тен-

дерным неравенством и дискриминацией: «Эй, не обвиняйте меня! Я никогда никого не

насиловал!» (Это напоминает защитную реакцию белых людей, отрицающих, что в их семье

были или по-прежнему есть рабовладельцы, когда они сталкиваются с современными

реалиями расового угнетения.) Когда бросается вызов идее тендерного порядка как власти

мужчин над женщинами, мужчины часто с удивлением отвечают: «Что вы подразумеваете

под тем, что мужчины имеют всю власть? О чем вы говорите? Я не имею никакой власти

вообще. Я полностью бессилен. Мной помыкают моя жена, мои дети, мой начальник. У меня

нет вообще никакой власти!» Большинство мужчин, кажется, совсем не чувствуют себя

обладающими властью.

Здесь мы видим в некотором смысле провал феминизма, оказавшегося не в состоянии

достучаться до многих мужчин. Большая часть феминистской теории тендерной власти исхо-

дила из симметрии между структурой тендерных отношений и женским индивидуальным

опытом. Женщины как группа не стоят у власти. И это очевидно для любого, кто наблюдал

правление корпорации, университетский совет попечителей или законодательный орган на

любом уровне повсюду в мире. Отдельные женщины также не чувствуют себя обладающими

властью. Фактически они чувствуют себя ограниченными тендерным неравенством в своих

стереотипных действиях, и это препятствует им сознавать себя защищенными, спокойными и

компетентными. Так что женщины не облагают властью и не чувствуют себя обладающими

ею.

Эта симметрия ломается применительно к мужчинам. Мужчины могут быть у власти

повсюду, но отдельные мужчины ощущают себя не «во власти» и не чувствуют себя

властными. Мужчины часто чувствуют себя точно также ограниченными системой

стереотипных конвенций, принуждающей их отказываться от той жизни, на которую, как им

кажется, они имеют полное право. Мужчины являются группой, стоящей у власти (по

сравнению с женщинами), но не чувствуют себя властными. Чувство бессилия — лишь одна

причина, по которой так много мужчин полагают, что они — жертвы обратной дискримина-

ции, и выступают против действий в поддержку прав женщин. Почему некоторые лидеры

движения мужчин «прочесывают»

155

мировые культуры в поисках мифов и ритуалов, которые позволили бы им потребовать

возвращения власти, к коей они стремятся, но не чувствуют, что обладают ею? Или почему

многие яппи 1980-х — начала 1990-х гг. взяли моду носить «бизнес-галстуки», жуя свои

«бизнес-ланчи», стараясь всячески подчеркнуть свою причастность к экономической власти,