успокаивающие половое возбуждение средства, чтобы хоть как-то охладить их сексуальный

жар42.

Я привел всего лишь несколько примеров. И если спросить этих людей, почему они так себя

ведут, они ответят точно так же, как и мы, — «потому что это нормально». В племени бам-

бара, например, полагают, что секс в дневное время произвел бы детей-альбиносов, масаи

вообще считают, что секс днем кончится смертью. Так что бамбара и масаи занимаются

сексом только ночью, и, очевидно, нет у них никаких новорожденных альбиносов и никаких

несчастий во время полового акта. Ченчу, наоборот, полагают, что секс ночью кончится

рождением слепых младенцев. Так что они занимаются сексом только в течение дня и таким

образом избегают рождения слепых детей. Племя юрок считает, что куннилинг препятствует

нересту лосося. Никакого орального секса, и улов лосося будет богатым. Такое сексуальное

разнообразие заставляет предположить, что биологический императив воспроизводства может

иметь много форм, но каждая из них не более «естественна», чем любая другая.

Антропология как история

Антропологические исследования помогли подвергнуть критике неверную логику тех, кто

утверждает, что универсальность тендерного различия или мужского доминирования так

108

или иначе естественна и неизбежна. Показав разнообразие культурных определений

мужественности и женственности и обнаружив культурное разнообразие в степени

тендерного неравенства, сравнительные исследования культур помогли нам преодолеть

ограниченность очевидных биологических императивов. В другом смысле антропологические

исследования жизни наших предков привели также к историческим возражениям против

биологической неизбежности. Возьмите, например, уже известные нам аргументы о том, что

мужское доминирование было естественным направлением развития обществ, занимающихся

охотой и собирательством. Напоминаю: благодаря превосходящей физической силе мужчины

естественно занялись охотой, в то время как более слабые женщины вынуждены были

оставаться дома и заниматься огородничеством и воспитанием детей. Четко и ясно — но, как

выясняется, исторически неверно.

Такое прочтение прошлого ищет историческое происхождение моделей, которые мы видим

сегодня. Но вот одно недавнее исследование предполагает, что мясо составляло довольно

малую часть человеческой диеты на заре времен, а следовательно, пресловутая охота не имела

особого значения. Мужчины изобрели оружие, и это было великое техническое достижение,

но оно ли позволило культуре развиваться (мужскими усилиями)? Оказывается, вероятнее

всего.» большим технологическим «прыжком» было изобретение перевязей, которые

придумали женщины с младенцами, что позволило им нести и ребенка, и продовольствие.

Может даже быть так, что вертикачьное положение людей зависело не от охоты, а от

изменений в процессе сбора продовольствия него хранения. Защитники «маскулинного»

развития человечества продолжают отстаивать роль охоты в формировании потребности

сообщества асоциальном (мужском) союзе для выживания сообщества, но ведь на самом деле

это выживание в буквальном и материальном смысле зависит, скорее, от связи матери и

младенца. Более точная антропологическая картина требует нашего признания, что женщины

были не просто пассивными и зависимыми производительницами детей, но активными

участниками технологического и экономического развития общества43.

Посмотреть на это по-другому предложила Элен Фишер. Она обратила внимание на

потрясающее сходство между современной американской культурой и ранними человечески-

ми культурами. Мы унаследовали как биологически естественную нуклеарную модель семьи,

то есть брак с одним

109

партнером в течение всей жизни, разделение дома и рабочего места — все это, по всей

видимости, является относительно недавними культурными изобретениями, характерными

для оседлых земледельческих обществ. С другой стороны, развод и повторный брак,

институционализированная забота о детях, женщины и мужчины, работающие одинаково и

дома, и вне его, — все это более типично для предшествующих им обществ охотников и

собирателей, существовавших в течение миллионов лет. Возможно, предположила Фишер,

после того как прекратился краткий эволюционный отдых, связанный с периодом

существования оседлых земледельческих цивилизаций, в течение которого доминировали

мужчины, войны и единобожие, мы возвращаемся к нашему «истинному» человеческому эво-

люционному пути. «Поскольку мы движемся назад к будущему, — пишет она, — есть много

причин полагать, что наступит равенство полов, которое присуще нам по праву рождения»44.

Если это звучит слишком сказочно, то существует школа феминистской антропологии,

которая идет еще дальше. Большинство антропологов согласны с заключением Мишель

Розальдо, что «человеческие культурные и социальные формы всегда находились под

мужским доминированием», или с Бон-ни Нарди, которая не находит «никаких свидетельств

действительно эгалитарных обществ. Нет ни одного общества, в котором женщины участвуют

на равной основе с мужчинами в самых престижных видах деятельности»45. Но одна из школ

феминистской антропологии рассматривает такую универсальность как «этнологическое

заблуждение». Ученые этой школы утверждают, что есть и были общества, в которых жен-

щины и мужчины равны. К тому же, возможно, были и общества, в которых женщины

являлись доминирующим полом. Основываясь на археологических раскопках на Крите и в

других местах, Мария Гимбутас, Райан Эйслер и другие говорят, что неолитические общества

поклонялись богиням и были гендерно равноправными, истинным райским садом, в котором

женщины и мужчины, возможно, и действовали в разных сферах, но были равны и уважали

друг друга. Символом этого, пишет Эйслер, служит чаша, знак разделяемого разнообразия,

которое для древних народов было «партнерской» моделью

46

человеческого взаимодействия .

Потом вторглись варвары, принесли мужское доминирование, единственного всемогущего

мужского Бога и создали «смертельную власть меча», насильственный и иерархический мир,

пропитанный кровью войн и убийств. Мы жили ста-

110

кой хищнической моделью власти, в которой мужское господство, мужское насилие и вообще

иерархическая и авторитарная социальная структура являются нормой. В таком мире,

«яростно лишавшем Богиню и женскую половину человечества всей власти, управляли боги,

мужчины или война, — пишет Эйслер, — а мир и гармонию можно было найти только в

мифах и легендах о давно утраченном прошлом»47.

Другая история в жанре «только так»? Возможно. Для меня всегда сомнительны аргументы,

основанные на исследованиях смутного исторического прошлого, имеющих целью создать

модели будущего социального преобразования, поскольку они полагаются на селективные

свидетельства и часто используются для реакционной политики. И я не очень люблю

всеохватное разделение культур на «женские», миролюбивые, и противопоставленные им

«мужские», брутальные и насильственные. В конце концов, современный мир, при всей своей

склонности к убийствам, алчности и кровожадности, намного менее насильственен, чем

древние общества охотников и собирателей. Этнографические данные свидетельствуют, что

только около 10% таких обществ редко участвовали в войне, большинство же культур

оказывались вовлеченными в конфликты или непрерывно, или несколько раз в год. Среди тех

же самых бушменов из племени !кунг, которых Эйслер превозносит как «безобидных людей»,

уровень убийств выше, чем в Детройте или Вашингтоне! «Печальные археологические