Треском рифм наполню свет.

Как звонки двуконных конок.

Стих мой тонок, ломок, звонок.

Звону много, смыслу нет.

Я нашел под подворотней

Приболотный, приворотный.

Легкой славы корешок…

Трех чертяк с лесных опушек.

Двух поповен, трех старушек

На Парнас я приволок.

Сколь приятно в вечер росный

Поблудить с старушкой постной, —

Бородавки пощипать.

До утомы и одышки

У косматых ведьм подмышки.

Щеки-щетки щекотать…

Ой, Ярило, в бор за прудом

Приходи, займемся блудом, —

И, взглянувши нам в лицо,

Древний Хаос воссмеется,

И с моих стихов прольется

Смертным — всмятку яйцо.

II

Древний Хаос потревожим.

Мы ведь можем, можем, можем. С. Городецкий. «Ярь»

Недовольный миром бренным,

Я с Хаосом довременным

Как-то выпил брудершафт.

Как на карточке единой

С ним снимусь я с вещей миной, —

Будет миленький ландшафт…

Из земных стремясь окопов.

По плечу его похлопав, —

«Что, брат, — молвлю, — друг Хаос?»

Обниму, не церемонясь,

И Хаос, седой как Хронос,

Мне ответит: «Ничего-с!..»

У меня ли в рифме нежной

Космос, древний и мятежный,

С миром будней сопряжен.

Что смешно и все, что жутко, —

На проспекте проститутка,

С медной бляхой «фараон», —

Млечный Путь, и Рак, и Рыба,

И Ярила, и Барыба,

И поповны пуховик.

Невский с звонами и давкой,

Злая ведьма с бородавкой

И проказник Адовик…

Барыбушка, Барыбушка, Ярила и Удрас!

Нас четверо, нас четверо — и не понять всех нас.

Пресветлый мир-миленочек, еще ль ты мне не мил!

За шиворот, за шиворот я славу ухватил…

Со славою под мышкою, — дивись, честная Русь!

С Хаосом я под рученьку по Невскому пройдусь..

Михил Кузмин

Ах, уста, целованны столькими.

Столькими другими устами.

Вы пронзаете стрелами горькими,

Горькими стрелами, стами М. Кузмин. «Любовь этого лета»

Ах, любовь минувшего лета

За Нарвской заставой, ставой.

Ты волнуешь сердце поэта.

Уж увенчанного славой, авой.

Где кончался город-обманщик

Жили банщики в старой бане.

Всех прекрасней был Федор банщик.

Красотою ранней, анней.

Ах, горячее глаз сверканье.

Сладость губ мужских и усатых!

Ах, античное в руку сморканье.

Прелесть ног волосатых, сатых!..

Не сравнить всех радостей света

С Антиноя красой величавой!

Ах, любовь минувшего лета

За Нарвской заставой, ставой!..

Иван Рукавишников

Я один, конечно. Но я жду кого-то.

Пусть я жду кого-то. Но один ли я?

Не один, конечно. Я забыл кого-то.

Правда ли? Нас двое? Не один ли я?

Нет. Не нужно. Страшно. Нас. конечно, двое.

Двое, чтобы не был смертен ни один.

Правда? Нам не страшно? Правда? Нас ведь двое?

Правда? — Нет. Неправда. Страшно. Я один. И. Рукавишников, т. IV

Сплю или проснулся? Ночи час, утра ли?

На плечах одна ли, две ли головы?

Будто как одна. Ужель одну украли?

Где я? Еду в Вену или близ Невы?

Я один, конечно. Нас как будто двое?

Кто ж второй со мною? Как установить?

Пусть голов и две, но — думаю одною…

Я самец иль самка?.. Быть или не быть?..

Двое ль нас? В меня ли просто клин вогнали?

Я один, конечно? Страшно, хоть умри!

Ах, второй — извозчик!.. Прочь, порыв печали!

С ним нас точно — двое. С лошадью нас — три.

Михаил Арцыбашев

…Она медленно, слегка волнуясь на ходу всем телом, как молодая красивая кобыла, спустилась с крыльца. Басанин, весь изгибаясь, как горячий веселый дромадер, приблизился к ней, молча взял ее за руку и повел по направлению к пещере.

Был слышен только стук их копыт.

Он думал о том. как эта полюбившая его, гордая, умная, чистая и начитанная кобыла будет стоять с ним в одном стойле, и он так же будет делать с нею что хочет, как и со всеми другими.

— Люди постоянно ограждают себя от счастья Китайской стеной, — глухо заговорил он. — Представьте, у меня есть красавица сестра, и для меня она. — Басанин саркастически улыбнулся, — до сих пор только сестра… Идиотка! Вот и вас взять… Чем вы не кобыла? И чего вы боитесь? Потомства? Э-эх! Займитесь маленько химией. Эх, люди, люди!.. Создадут вот так себе призрак, мираж — и страдают!..

Пещера была перед ними. Молодые люди зашли в нее. Мысль, что девушка, в сущности, в его руках, что пещера так удобна в качестве стойла, что никто не услышит, ударила Басанина, и на мгновение у него потемнело в глазах, и ему захотелось заржать. Но он овладел собою и, выйдя из пещеры, сказал:

— Послушайте, как вы не боялись со мной идти сюда? Ведь если крикнуть, то никто не услышит?

— Я думала, конечно, что вы порядочный жеребец.