Палач, умилившись, хохочет.
Велели — и книгу на стол принесли:
Такая хорошая книга…
Измученный молча поднялся с земли
В предчувствии страшного мига.
«Довольно! — сказал он. — Пытали огнем,
Подвергли ненужным обидам.
Я гордо и честно стоял на своем
И только твердил вам: «Не выдам!»
Но если стихи футуриста читать —
Нет: лучше ботинок железный…
Какую там тайну вам надо узнать?!
Пожалуйста — будьте любезны…»
И выдана тайна. В глухой полумгле
Рассказана чья-то интрига.
Свершилось. И грозно лежит на столе
Кровавая страшная книга…
«Новый Сатирикон», 1913, № 24
Приятный собеседник
Набросок желчью
Мысли — как трамвайные билетики,
Жалкие, от станции до станции.
Говорит он много об эстетике,
О Бодлере, Ницше и субстанции.
Весь такой он чуткий и мистический.
Весь такой он нежный и лирический.
Не люблю его я органически,
Я при нем страдаю истерически.
Сколько он со мной ни разговаривал,
Сколько ни прикладывал старания —
Никогда его не переваривал,
И на то имею основания.
Я смотрю: за черепной коробкою
Этой тли природою положена
Смесь трухи с изжеванною пробкою
И какой-то слизью переложена.
Ничего другого. Ни горения,
Ни сердечных взрывов, ни сомнения.
Ни тоски, ни страсти, ни мучения…
Человек? Нет: недоразумение.
От портного — брюки с заворотами,
От брошюр — солидные суждения.
От кого-то — фразы с оборотами,
От себя — лишь ужас вырождения.
Лучше жить пустыми небылицами,
Углубиться в мерзость запустения,
Чем возиться с этими мокрицами…
Плюнь на них — хоть в этом утешение.
«Новый Сатирикон», 1915, № 27
Спекулянты
Какая шальная блудница
Тряхнула позорной казной?
Я плюнул бы в мерзкие лица
Людей, обогретых войной.
Ползут, пресмыкаются воры,
Где алая кровь горяча.
Их мысли — витые узоры
На красном плаще палача.
Чьи руки, чьи хищные руки
В грязи потрясенной земли
Чужие мильонные муки
Куют бессердечно в рубли?
Купается в золоте тело
Прогнившей от выгод души…
За чье-то великое дело
Мстят гадины в жуткой тиши…
О, если бы их вереница
Хоть раз бы прошла предо мной,
Я плюнул бы в мерзкие лица
Людей, обогретых войной…
«Новый. Сатирикон», 1916, № 21
Что я написал бы,
если бы он умер
Ты в жизни шел походкой робкой.
Не видя часто в ней ни зги.
Под черепной твоей коробкой
Лежали мертвые мозги.
А жизнь-то вся — как на бумаге.
До заключительной строки:
Ни героической отваги,
Ни созидающей тоски…
На «нет» ты отвечал: «не надо».
На крик — согнувшись в три дуги,
С улыбкой ласкового гада
Лизал послушно сапоги.
Любовь считал пустой затеей
И убежденья — пустяком.
Ища свой хлеб и лбом, и шеей.
На четвереньках и ползком.
Одет хоть скромно, но прилично
(Где надо — смокинг, где — сюртук),
Ты жил ведь, собственно, отлично
Проворством языка и рук.
Вот умер… Что ж… Мы все там будем…
Мы все свершим загробный путь:
Когда-нибудь да надо людям
От скучных будней отдохнуть…
Но я хотел бы для порядка
Тебе в могилу кол вогнать:
Боюсь, тебе там станет гадко
И ты вернешся к нам опять.
Ласковое
Тусклый свет забрезжит очень скоро.
Но пока — здесь ласковый уют.
Темные, малиновые шторы
Полумрак спокойно берегут.
Я устал от ежедневной гонки.
Но сегодня бросил все дела.
Оттого, что — пальцы ваши тонки,
