Внезапно она почувствовала, как чья-то большая рука впилась в ее плечо. Салли обернулась и увидела миссис Миллс. Та возвышалась над ней, а ее огромные глупые глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, как спелые черешни. На груди у нее красовалась рождественская бутоньерка, подаренная классом, а красное платье с завязками на талии подчеркивало ее живот, который выпирал больше обычного. Ломкие волосы цвета персика были уложены в высокую прическу, но кудри уже выглядели потрепанными, как у старой куклы. Салли с некоторым удовольствием вспомнила, как однажды ее мама сказала, что миссис Миллс не следует ходить с такими неопрятными волосами. “Бедняжка, — сочувственно произнесла ее мать. — Наверное, у нее просто нет денег на нормальную прическу”.

— Салли, — строго произнесла миссис Миллс, не отпуская плечо девочки. Салли это жутко раздражало; ей всегда было неприятно, когда миссис Миллс к ней прикасалась. — Что ты здесь делаешь? Твое место там, с рождественскими буквами. Ты еще даже не надела свой костюм.

— Да, мэм, — пролепетала Салли и попыталась отстраниться.

— Ну-ка, брысь! — скомандовала миссис Миллс и шлепнула Салли программкой по спине.

“Там будет плач, и стон, и скрежет зубов”, — подумала Салли, чувствуя, как щеки начинают пылать от унижения.

У дверей столовой столпились “рождественские буквы” — дети, которым предстояло выступать. Они ждали, пока им поправят костюмы, и прихлебывали из стаканчиков фруктовый пунш. Несколько мам возились с нарядами, и Салли с огорчением заметила среди них миссис Данкин, маму Тэмми. Перед занятиями Салли вместе с Леей столкнулась с ней в продуктовом магазине. Миссис Данкин, толкая тележку, подошла к ним и после пары вопросов о школе вдруг обратилась к Лее.

— Вот эта, — она кивнула в сторону Салли, — фантазерка, каких свет не видывал.

— Простите? — удивилась Лея.

— Вы не поверите, — продолжила миссис Данкин с нарочитой веселостью, бросив при этом на Салли недобрый взгляд, — чего только она не наговорила моей Тэмми!

Казалось, она сейчас все расскажет, и Салли почувствовала, что вот-вот разрыдается, но неожиданно Лея встала на ее защиту.

— Эта девочка очень умная, — резко возразила она. — Уже в три года она умела читать.

Тем не менее сцена была ужасно неловкой. Салли порадовалась, что ее мама не видела этого. Хотя, с другой стороны, у ее матери была Лея, и ей не приходилось самой ходить по магазинам, как это делала миссис Данкин.

Сейчас миссис Данкин и чья-то мама помогали Фрэнки Детвейлеру с его костюмом. Он должен был изображать букву Д — декабрьскую сосульку. Женщины небрежно, машинально вешали на его плечи новогодние елочные сосульки и болтали между собой. Салли, стараясь не смотреть в их сторону, с интересом прислушалась к этой беседе. Миссис Данкин рассказывала, как вчера на рассвете ее разбудил странный стук — кто-то барабанил по стеклянной задней двери на кухне.

— Барабанил, — повторила миссис Данкин, — просто колошматил обеими руками по стеклу снова и снова.

Она уронила сосульки на плечи Фрэнки и подняла ладони, показывая, как это выглядело.

— Боже, какой ужас! — воскликнула другая женщина, явно заинтригованная.

— И знаешь, кто это был? Этот ужасный Генри Ли Придди. (“Не отец ли это Кенни?” — мелькнула мысль у Салли.) И он все колотил в дверь и орал: “Я пьян! Я пьян! Вызовите полицию, я пьян!”

— Ты разбудила Рэя? — спросила другая женщина.

— Естественно, — ответила миссис Данкин мрачно.

Голоса понизились до шепота.

Салли задумалась. Почему же это было так ужасно? Ведь мистер Придди всего лишь хотел, чтобы его арестовали. Она все еще размышляла над этим, даже когда женщины перестали шептаться и вернулись к обычной, скучной болтовне о незнакомых ей людях. И тут она с ужасом услышала имя своей матери: Кристина Фаркуар.

— ...неудивительно, что ее тут нет.

— Чем она вообще занимается целыми днями?

— Понятия не имею. У нее есть и горничная, и кухарка, она не работает, а девочку свою просто оставляет на попечение неграм.

“Девочку”. Салли почувствовала, как ее лицо запылало. Теперь они говорили о ней. И назвали Лею “негром”. Все ведь знали, что так говорить нельзя.

— Может, это негры учат ее всякой чепухе про ад? Не знаю, откуда еще она это берет. Это так пугает бедную Тэмми. Недавно она проснулась ночью вся в слезах. Рэю пришлось идти ее успокаивать.

— Странно, почему она такая? — задумчиво добавила другая женщина. — Кристина ведь не особо набожная.

Салли едва удержалась, чтобы не сказать: “Моя мама красивее вас, намного красивее. И денег у нее больше, и волосы у нее настоящие, ярко-рыжие, не крашеные, как у вас”. Они об этом еще пожалеют. Она вернется домой, расскажет Лее, и тогда ее муж Джексон возьмет ружье и пристрелит их. Не зря его уже отправляли за решетку.

Салли представила лицо миссис Данкин, когда та откроет заднюю дверь кухни и увидит Джексона с ружьем, как вдруг почувствовала резкий укол ногтем в руку. Она раздраженно обернулась и увидела букву О — Кенни Придди, скрестившего два пальца.

— Салли заразная, а мне не страшна зараза! — пропел он противным насмешливым тоном.

Салли с отвращением заметила, какие у него грязные и длинные ногти. На мгновение ей захотелось сказать ему, что ей плевать на его “прививку”, но вместо этого просто отвернулась.

— Твоя мама здесь? — не унимался Кенни, наклоняясь ближе.

Салли промолчала.

— Эй, я с тобой разговариваю! — Он грубо схватил ее за руку. — Мама твоя пришла или как?

Салли взглянула на него: крысиное лицо, грязные волосы, неопрятная одежда. Он весь дрожал от возбуждения, как злобный мелкий песик. Людей вроде Кенни было принято жалеть, ведь он жил в трейлере, а денег у его семьи почти не было. Но Салли не понимала, как кто-то может его жалеть, даже сам Господь. Кенни издевался над животными и остался на второй год.

— Нет, — ответила Салли.

— Это потому что твоя мама тебя не любит! — самодовольно протянул Кенни. — Твоя мама — толстая пузатая жаба.

— Моя мама не пришла, потому что она в больнице, ей удаляют аппендикс, — соврала Салли. На самом деле ее мама была на вечеринке в загородном клубе.

— А моя мама здесь, — хвастливо заявил Кенни и указал на женщину, сидевшую в шестом или седьмом ряду. У нее были такие же близко посаженные глаза, как у Кенни, и такие же грязные, тусклые волосы.

В отличие от других матерей, которые нарядились, она выглядела неопрятно: в потертых джинсах с дырой на колене и футболке с логотипом мотосалона. Ее грудь под футболкой была плоской, как у мужчины. Никто с ней не разговаривал, даже безвкусно одетые матери. Она сидела, прижимая к себе сумку, как будто боялась, что кто-то ее украдет. Вдруг сумочка зашевелилась, и ошеломленная Салли поняла, что это вовсе не сумка, а маленький ребенок.

— Красивая у меня мама, правда? — Кенни говорил это искренне, отчего становилось не по себе. — Рядом с ней — мои братья, Дэррил и Уэйн. А малышка у нее на руках — моя сводная сестра. Ее зовут Мисти Дарлин.

Он все говорил и говорил что-то о новорожденной, но Салли уже не слушала. Миссис Данкин и другая женщина как раз наносили последние штрихи на костюм для буквы С — снега. Подходила очередь Салли.

— Я чуть не соскочил с этого дурацкого спектакля, — непринужденно продолжил Кенни. — Папа заезжал за мной на выходные, но мне не разрешают с ним видеться. Он живет в Френч-Кэмпе. А брат мой в исправительной школе в Френч-Кэмпе. Мой папа, — с гордостью добавил он, — недавно вышел из тюрьмы.

— Правда? — Салли в раздражении взглянула на него. Апостол Павел тоже сидел в тюрьме. — А что он натворил?

Кенни замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Что-то там с несовершеннолетними[1], — неохотно сказал он.

— Очень интересно, — отозвалась Салли. Она уже собиралась спросить, что это значит, как вдруг над ней нависли миссис Данкин и другая мама.

— Ты у нас Т — тесьма, — объявила миссис Данкин с таким видом, будто Салли не знала своей роли.