Что дом его свалился.

          Как много у людей

               Затей,

     Которые ещё опасней и глупей!

Пожар и Алмаз

     Из малой искры став пожаром,

          Огонь, в стремленьи яром,

По зданьям разлился в глухой полночный час.

          При общей той тревоге,

          Потерянный Алмаз

Едва сквозь пыль мелькал, валяясь по дороге.

          «Как ты, со всей своей игрой»,

     Сказал Огонь: «ничтожен предо мной!

     И сколь навычное потребно зренье,

Чтоб различить тебя, при малом отдаленьи,

Или с простым стеклом, иль с каплею воды,

Когда в них луч иль мой, иль солнечный играет!

Уж я не говорю, что всё тебе беды,

          Что́ на тебя ни попадает:

          Безделка – ленты лоскуток;

     Как часто блеск твой затмевает,

Вокруг тебя один обвившись, волосок!

     Не так легко затмить моё сиянье,

          Когда я, в ярости моей,

Охватываю зданье.

               Смотри, как все усилия людей

          Против себя я презираю;

Как с треском, всё, что встречу, пожираю –

И зарево моё, играя в облаках,

          Окрестностям наводит страх!» –

«Хоть против твоего мой блеск и беден»,

     Алмаз ответствует: «но я безвреден:

     Не укорит меня никто ничьей бедой,

          И луч досаден мой

          Лишь зависти одной;

     А ты блестишь лишь тем, что разрушаешь;

          Зато, всей силой съединясь,

Смотри, как рвутся все, чтоб ты скорей погас.

          И чем ты яростней пылаешь,

     Тем ближе, может быть, к концу».

Тут силой всей народ тушить Пожар принялся;

На утро дым один и смрад по нём остался:

     Алмаз же вскоре отыскался

И лучшею красой стал царскому венцу.

Пустынник и Медведь

Хотя услуга нам при ну́жде дорога́,

     Но за неё не всяк умеет взяться:

          Не дай Бог с дураком связаться!

Услужливый дурак опаснее врага.

Жил некто человек безродный, одинокой,

     Вдали от города, в глуши.

Про жизнь пустынную, как сладко ни пиши,

А в одиночестве способен жить не всякой:

Утешно нам и грусть, и радость разделить.

Мне скажут: «А лужок, а тёмная дуброва,

Пригорки, ручейки и мурава шелкова?» –

          «Прекрасны, что и говорить!

А всё прискучится, как не с кем молвить слова».

          Так и Пустыннику тому

     Соскучилось быть вечно одному.

Идёт он в лес толкнуться у соседей,

     Чтоб с кем-нибудь знакомство свесть.

          В лесу кого набресть,

     Кроме волков или медведей?

И точно, встретился с большим Медведем он,

     Но делать нечего: снимает шляпу

     И милому соседушке поклон.

     Сосед ему протягивает лапу,

     И, слово-за-слово, знакомятся они,

          Потом дружатся,

     Потом не могут уж расстаться

     И целые проводят вместе дни.

О чём у них, и что бывало разговору,

Иль присказок, иль шуточек каких,

          И как беседа шла у них,

          Я по сию не знаю пору.

          Пустынник был не говорлив;

          Мишук с природы молчалив:

     Так из избы не вынесено сору.

Но как бы ни было, Пустынник очень рад,

     Что дал ему бог в друге клад.

Везде за Мишей он, без Мишеньки тошнится,

     И Мишенькой не может нахвалиться.

          Однажды вздумалось друзьям

В день жаркий побродить по рощам, по лугам,

          И по долам, и по горам;

А так как человек медведя послабее,

          То и Пустынник наш скорее,

     Чем Мишенька, устал

          И отставать от друга стал.

То видя, говорит, как путный, Мишка другу:

          «Приляг-ка, брат, и отдохни,

          Да коли хочешь, так сосни;

А я постерегу тебя здесь у досугу».

Пустынник был сговорчив: лёг, зевнул,

          Да тотчас и заснул.

А Мишка на часах – да он и не без дела:

     У друга на нос муха села:

          Он друга обмахнул;

               Взглянул,

А муха, на щеке; согнал, а муха снова

          У друга на носу,

     И неотвязчивей час от часу.

     Вот Мишенька, не говоря ни слова,