Но опросник — еще и один из тысяч способов тестирования личности, в XX веке разработанных доморощенной поп-психологией, а иногда и серьезными институциями. Взять хотя бы анкету для получения американской визы с ее дотошностью… Да и кто из нас не тянулся за карандашом, чтобы отметить в глянцевом журнале свои ответы на вопросы той или иной психологической игры, кто не подсчитывал очки, не проверял по предпоследней странице, интроверт он или экстраверт, потенциальный убийца или жертва, лидер или ведомый, сексуально раскован или закомплексован.

Однако если поразмыслить, условно признав значительность опросника, то можно заметить, что иногда он затрагивает вечную и чрезвычайно важную тему: как описывать мир и прежде всего нас самих? Докапываться ли до сути путем кропотливого анализа, бесконечных интроспекций или ухватить целое в нескольких броских словах, в блестящем афоризме? Что лучше отражает сущность окружающего мира и нашей жизни: молниеносный ответ на вопрос наподобие «Что тебе ненавистно в себе самом?», «Какими принципами ты руководствуешься?» — либо 30 страниц исповеди старого солдата или подростка?

Краткая философская и литературная форма — максима, отрывок, осколок — позволила создать столько необычайных и фундаментальных произведений (от немецких романтиков, включая Ницше, Лихтенберга и до Чорана и многих других), что нельзя пренебрегать ее новаторскими возможностями и верой в то, что о непостижимом целом можно судить по его малой части. Нас всегда будет манить соблазн разобрать по косточкам и разложить по полочкам собственное или всеобщее существование. Услышав тот или иной афоризм, золотую мысль, суперсентенцию, мы подумаем: «Вот оно!» — то есть на минуту поверим, что эти случайные слова и есть та самая наиправдивейшая правда, которую надлежит запомнить. А через час о ней забудем. Таков ритм нашего мышления: мечта то о мгновенной концентрации, сжатии максимума до минимума, то — о длительной экспансии, бесконечном обдумывании каждой детали и каждого «но».

Возвращаюсь на землю, то есть к опроснику. Когда мы оказываемся в поле зрения телекамеры или нетерпеливого читателя «Vanity Fair», то сразу попадаем в порочный круг: ведь, чтобы полностью раскрыться, нам следовало бы, собственно говоря, молчать. Публично обнажаясь забавы ради в скоропалительной медийной игре, мы вступаем на территорию социальной игры, располагаемся в пространстве диалога между подлинным мнением о себе и впечатлением, которое хотелось бы произвести. Между сутью дела, которую — кажется — нам временами удается ухватить, и видимостью, которую мы создаем. Между желанием исповедаться и побуждением представить себя в «выгодном свете».

По большинству ответов в телепередаче Пиво и по многим из «Vanity Fair» заметно, что сейчас выгоднее не резать правду-матку, а произвести яркое впечатление. Именно к этому тяготеют в наши дни подобные развлечения. Лучше всего выглядят те участники, которые, хоть немного и раскрываются, однако не забывают, что они на сцене, а не в исповедальне. Рекомендуется: легкая самоирония (Джули Эндрюс, например, издевается над своим носом), искусное жонглирование словами вкупе с упоминанием кое-каких фактов из жизни.

Актер Пол Ньюмен упорно повторял одну и ту же шутку о двух галстуках: «В чем твоя экстравагантность?» — «Ношу два галстука». — «Какие качества ты больше всего ценишь в мужчинах?» — «Два галстука». — «Что тебе больше всего не нравится в самом себе?» — «Что у меня всего лишь два галстука». Окей, Пол, два галстука, так два галстука.

Баптист Джеймс Браун чистосердечно (на это мало кто отваживается) ответил на все вопросы. Много было сказано о Боге и баптистской Церкви. Браун не любит лентяйства, в мужчинах ценит благородство, сожалеет, что мало знает об американских индейцах. Его любимый герой — предводитель апачей Джеронимо, любимые имена — библейские. Все это в целом вызывает уважение и наводит скуку. Поэтому поспешим перейти к более остроумным ответам. Самой лучшей, анкетой анкет, «Vanity Fair» признал анкету юмориста Фрэна Лебовица, который, отвечая на любой вопрос, обходился одним словом: «При каких обстоятельствах ты лжешь?» — «До». — «Когда твой вид тебе больше всего не нравится?» — «После».

Издатель сборника «Vanity Fair» сам указывает читателю на лучшие ответы, вынося в подзаголовки наиболее любопытные и вкусные. «Самое разрекламированное достоинство: 60 сантиметров в талии» (Лорен Бэколл, легенда Голливуда). «Самое экстравагантное во мне: моя карта Visa» (Тони Беннетт, эстрадный певец). «Любимое путешествие: последняя миля до дома» (Джонни Кэш, исполнитель музыки кантри) или «Отсюда до холодильника с пивом» (Пол Ньюмен). «В друзьях более всего ценю зарядное устройство для аккумулятора и буксирный трос» (Том Уэйтс, музыкант). «Мой девиз: „Крепость не сдавать, я иду!“ — это в школьном возрасте, а теперь: „Да пошли вы…“» (Майк Уоллес, тележурналист). «Когда и где я была счастлива: между двумя замужествами» (Хеди Ламарр, кинозвезда, изобретатель). «Что меня больше всего пугает: пересчет километров в мили» (Дэвид Боуи, рок-музыкант).

«Мне не хотелось бы жить в Америке, но иногда хочется. Не хотелось бы жить под открытым небом, но иногда хочется. Мне нравится жить во Франции, а иногда — нет. Мне не хотелось бы жить на джонке, но иногда хочется. Мне не хотелось бы жить с Урсулой Андресс, но иногда — да», — писал Жорж Перек. Нет, нет, это не ответы французского писателя на опросник Пруста. Это — его эссе «О том, как трудно вообразить идеальный город».

Иногда — да, иногда — нет. Не на том ли мы стоим? Что есть наше «я», этот крест, это стойкое заблуждение, обременяющее нас всю жизнь, эта иллюзия прочности, надежности, субстанциальности? Сколько было попыток освоить понятие «cogito» в философии, психологии, литературе! Помните «Невыносимую легкость бытия»? Кундера представляет так называемый экзистенциальный код (экзистенциальные тэги, сказал бы я сегодня) своих героев. У Терезы: тело, душа, головокружение, слабость, идиллия, рай. У Томаша: легкость, тяжесть. Это ключевые понятия, открывающие путь к их воображению, к пониманию их действий, их образа жизни… Красиво, хотя, пожалуй, слишком складно и однозначно. Потому что ведь иногда — да, а иногда — нет. Но, по меньшей мере, это хотя бы попытка очертить «я» без участия психологии, без упрощенных, нудных разговоров о комплексах и вытеснении.

Трудно отделаться от устоявшегося представления об опроснике Пруста как альбомно-светском или медийном развлечении, увидеть в нем нечто большее. И все же одно в нем мне нравится: он возник и развивался в эпоху, когда зародился, формировался и вскоре стал агрессивно навязывать свою точку зрения психоанализ, который характеризует личность не на основе высказанного, а на основе скрытого. Я охотно оценил бы опросник выше, чем тот, вероятно, заслуживает, так как он приглашает к разговору о нас вне рамок психологии. В конце концов, все мы что-то в себе подавляем и что-то вытесняем, тонем в трясине семейных отношений, поддаемся тем или иным неврозам. Подсознание — наша тюрьма. Свободу мы обретаем только в слове, когда подыскиваем точную формулировку, недурно звучащий ответ или хотя бы незамысловатую шутку.

Тринадцатилетний Пруст, отвечая на вопрос о качествах, ценимых им в женщинах, перечислил: мягкость, естественность, ум. В мужчинах — ум и благородство. Двадцатилетний Пруст ответил иначе. В женщинах — мужественность и искренность в дружбе. В мужчинах — очарование женственности. Умнеет, как видно, человек со временем.

С тех пор прошло много лет. Дождался, наконец, и я (это было в самом конце XX века): еженедельник «Wysokie obcasy» предложил мне ответить на прустовские вопросы. Большую часть ответов я не помню. Помню, что на вопрос, кем я хотел бы быть после смерти, изрек: «Деревом в ее саду». Возвышенным и поэтичным казался мне тогда мой ответ. Сейчас я не вижу в нем ничего, кроме вульгарного фрейдизма.